Двенадцатилетний Федя подкрадывался иной раз к дырявому сараю и заглядывал туда. То, что он видел там, приводило его в содрогание. Он отскакивал от стены и бежал между густых кустарников и пыльных лопухов на дорожку, круглившуюся мимо пруда к полю. Чувства его бывали смятенны и подавлены: полудетским умом он не мог понять, зачем и по какому праву одни бьют других, но ясно сознавал, что во всем этом заключена некая вопиющая несправедливость и жестокость. Теперь он всем своим рассудком протестовал против такой несправедливости и жестокости.
Когда Михаил убежал с Катериной, он подумал про себя: быть беде, э т о т не спустит. Предчувствия его оправдались. Когда хозяин-немец нажаловался «ганц Петербургу» о побеге, из полиции сообщили ему, что «преступник» уже пойман и посажен в тюрьму, так как проявил «непомерное своевольство и непослушание» и, между прочим, ударил в грудь самого помещика, у которого вырвал все-таки из рук крепостную девку. Родителя ее засекли так, что неизвестно, встанет или нет, а бабка все лежит и стонет, — видно, и ей конец пришел.
Федор Михайлович прослышал обо всем этом от кучера департаментского начальника в то время, как тот чистил своему «превосходительству» коляску. Улыбающийся же немец-хозяин расхаживал с нежнейшей Матильдой Ивановной по желтенькому песочку и вздыхал:
— Пропаль челавэк…
— Не жалей, нишево! — успокаивала Матильда Ивановна. — Это дерзкий челавэк. Ему пальцы в рот не клади.
Ровно в десять часов у крыльца его превосходительства уже стояла коляска, запряженная парой темно-гнедых лошадей. Превосходительство появилось на крыльце в широкой черной шинели, медленно сошло по ступенькам и медленно поднялось на мягкое кожаное сиденье. Лошади легко тронули коляску, зашумевшую по сухой и гладкой дороге.
Федор Михайлович вышел вслед из дому и направился к месту стоянки дилижанса — ехать в город.
В комнате у себя он нашел письмо и записку, которые тщательно откладывались для него брюнеточкой господина Бремера. Краевский торопил с представлением для печати «Хозяйки», а «С.-Петербургские ведомости» почтительно просили о новых фельетонах и обязательно в июне и июле.
Федор Михайлович с неудовольствием перечел письма и, умывшись и переодевшись, отправился пешком прямо к Степану Дмитричу. Выйдя на Невский, он обратил внимание на витрину книжного магазина Юнкера: она была уставлена новыми — русскими и заграничными — изданиями и картинами. Он пригляделся: тут стояли номера «Современника» с «Обыкновенной историей» Гончарова (о нем уже слыхал Федор Михайлович, будто важный и напыщенный молодой человек, но с талантом), на майском номере «Современника» была сверху приставлена записка, извещавшая публику, что в книге напечатаны «сочинения господина Ивана Сергеевича Тургенева «Ермолай и мельничиха», «Однодворец Овсянников», «Мой сосед Радилов» и «Льгов», были тут еще «Басни, сказки и апологи» И. И. Дмитриева, романы Загоскина, сочинения Пушкина и между всем этим «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя. Федор Михайлович решил зайти в магазин и купить новую книгу Гоголя, о которой уже с весны ходили всякие толки. Вместе с письмами Гоголя Федор Михайлович купил четвертую часть стихотворений Пушкина, печатанную в типографии Российской Академии наук, и его же «Поэмы и повести», изданные Смирдиным в двух частях.
С этим запасом он вошел в квартиру Степана Дмитрича и так торопливо, что последний прямо спросил:
— Уж не случилось ли какое извержение вулкана в литературном мире?
На это Федор Михайлович ответствовал, что да, именно целое извержение, и на этот раз со стороны господина Гоголя, который снова блеснул.
Степан Дмитрич сказал, что он слыхал уже о письмах Гоголя.
— Намедни Марья Платоновна, моя соседка, спрашивала меня: что это сталось с Николаем Васильевичем, к чему он пошел писать советы и пророчества? А я ей и говорю: великие советы и великие пророчества. Потому — Гоголь любит Россию и все русское. Вот как! А вы, Марья Платоновна, углубитесь во все это и бросьте читать ваших Белинских и всяких охателей. Да, кстати, сказывали на днях, что Белинский совсем слаб, сейчас сидит на водах в Зальцбрунне и пьет сыворотку с водой, по пять-шесть стаканов в день…
Федор Михайлович встревоженно посмотрел в глаза Степану Дмитричу. О Белинском он ни на минуту не забывал. Это было его необходимое прошлое, его первая, начальная тропа, которую он помнил, как помнят тот дом и сад, где протекли годы детства и первых игр и занятий.
Степан Дмитрич с жалобой объявил Федору Михайловичу, что Белинского даже умирать потянуло в Европу.
— Да разве мало у нас в России лечебных средств? И воды, и солнце, и климат подходящий… Нет, далась и м эта Европа! — При этом он снова припомнил Некрасова и Боткина, которые больше других старались услать Белинского за границу.
Степан Дмитрич слыл и считал себя прямым либералом, но вместе с тем не любил «шальных», как он называл, «западных» идей.
