– Да вот так. Три дня назад, как раз перед тем, как ты в ординаторской без сознания свалилась, мне священник срочно понадобился. Сунулась в его комнатку возле церкви, а там – Зорин. Всклокоченный, полураздетый, какой-то весь разгоряченный, и главное – на коленях перед ним, перед священником. А тот еще сделал вид, что это исповедь у них. Ага! И кушетка там с подушкой… Я-то и не знала, что Зорин в клинике. «Семен Савелич, – говорю, – это вы?» – «Я, – говорит, – но – тсс – никому ни слова!..» Ох не зря про них болтают, про попов… Но наш-то казался такой… нормальный, а вот – на тебе!.. Да и Зорин вроде бы юбочник известный. Ч… их разберет, этих мужиков!
Пытаюсь представить Зорина с отцом Глебом и едва сдерживаю смешок.
Вижу, что Дина хочет еще что-то сказать, но мнется.
– Про Зорина интимных подробностей не знаю… Правда! – на всякий случай говорю я.
– Да нет, я не про то… Я тут твои фотки смотрела. – Дина показывает на книжную полку, где растыканы между стеклами фотографии: все больше веселые пляжные компании, моя прежняя полузабытая жизнь. – Этот красавчик, который везде с тобой, он кто?
– Да так, пажень один. – Я собираю волосы в хвост, резинку держу во рту. – Ижраильтянин иж Иерушалима.
– Ого! А ты с ним… – Дина деликатно замолкает.
– Пять лет.
Я тоже смотрю на фотографии. Тогда еще было принято их зачем-то распечатывать. Впрочем, что значит «тогда»? Всего пара лет прошла.
– А это вы где?
– Ох, – вздыхаю я, – везде. Ибица, Гоа, Занзибар, Фуэртевентура…
– Ух ты! Я и не слыхала… А он вообще кто был?
– Почему «был»? Он и теперь есть, я надеюсь… Немного художник, немного музыкант, немного философ… Никто, в общем… И я с ним была никем.
– А он, что ли, из наших, из уехавших?
– Да нет. Тамошний, коренной. По-русски, кстати, ни бум-бум.
– И на каком же вы?..
– На английском, – вздыхаю я.
– А сейчас?
Я пожимаю плечами.
– А расстались почему?
Я улыбаюсь – мне забавно видеть, как в Дине борются деликатность и любопытство. Но Дина толкует мою улыбку по-своему:
– В другого влюбилась?..
– Да нет… Наверное, мне слишком понравилось быть никем. Настолько, что я уже стала забывать, кто я.
Дина вздыхает. Мои туманные ответы ее не устраивают. Не так должны подруги рассказывать о своих
– А родители твои где? – Дина неохотно меняет тему.
– В Канаде. Отбыли на ПМЖ. А я не захотела. Для меня тогда весь мир был сплошным ПМЖ. А сейчас – тем более не хочу. Куда мне отсюда?..
«Динь-дон, динь-дон», – гремит из-под кровати так, что Дина отскакивает:
– Это что еще?..
– Ох, да это звонок беспроводной у меня под кроватью валяется… Кого еще принесло?
Я спускаю ноги из-под одеяла, но Дина придерживает меня за плечо:
– Лежи! Открою…
Слышно, как Дина возится с замком, а через пару секунд в комнату вплывает из коридора огромная – должно быть, метровая – ветка белой лилии с пятью или шестью раскрывшимися цветками. Еще не успевает показаться тот, кто ее несет, а комнату уже наполняет мощный запах – густой и сладкий, как сироп. Я узнаю знакомый серый в елочку рукав пальто, потом показывается намотанный в три ряда рыжий шарф с торчащей из него маленькой стриженой головой, вспыхивают солнечные блики в стеклах очков…
– Ванечка! – смеюсь я. – Ты становишься человеком-сюрпризом!
– Приятным, надеюсь? – Ваня останавливается на пороге, держа лилию перед собой как олимпийский факел. В левой руке у него пакет с мандаринами – три кило, не меньше!
Опережая Ваню, в комнату протискивается Дина, с удивлением разглядывает гостя:
– Ух ты, что за явление Христа народу?
– Не Христа и даже не архангела, – широко улыбается Ваня. – Но тоже с доброй вестью. – Он продолжает держать лилию на вытянутой руке. – Куда бы это?..
– Только на балкон! – зажимает нос Дина. – А то через пять минут мы все в коме будем!
– Дина Маратовна, познакомься, это Ваня – мой… Мой сердечный друг, – сама не знаю, почему так сказала.
Смущенно потупившись, Ваня ставит у двери пакет с мандаринами, сверху кладет лилию, исчезает в коридоре и вскоре появляется без пальто и ботинок, но по-прежнему в шарфе, да еще и с красным клоунским носом на резинке.
– Вань, – хохочу я, – да ты подготовился!
Дина поджимает губы, пытаясь сдержать улыбку, а сама косится на лилию:
– Если вы и правда хотите это химоружие в комнате оставить, то я пошла!
Ваня тычет пальцем в свой поролоновый нос.
– Сударыня, – гнусавит он. – Могу уступить вам этот противогаз.
В ответ Дина досадливо машет рукой.
Пока она одевается в коридоре, мы с Ваней смотрим друг на друга, продолжая улыбаться. Дина заглядывает в комнату. На ней красное пальто, красные сапоги и розовая вязаная шапка.
– Ну-ка, сердечный друг, платок мне подай, – обращается она к Ване. – Не хочу топтать, мыла я тут…
Ваня не сразу понимает, что речь идет о розовой шали, накинутой на лампу в дальнем углу. Он берет шаль и, развернув ее, подходит к Дине:
– Разрешите, сударыня…
