Ведь самим блюдом дозволяется наслаждаться лишь истинным гурманам. Они ревностно следят за другими чревоугодниками, тянущими нечистые лапки к высшим достижениям кондитерского мастерства. Сами же без сна и отдыха поглощают странную для обывателя пищу. А именно: сладостную, как сливочный крем, нефть, нежнейший, словно аромат коньячной пропитки, газ, ягодное желе черных металлов, а также цукаты и зефиры металлов цветных и сильноценных камушков. Не брезгуют лесом, тощими кошельками бесправных сограждан, живыми запасами прибрежных шельфов и прочими питательными наполнителями своих бездонных, как прорвы, желудков. Запивкой этого благовкусия служат тончайшего букета вина крупномасштабных спекуляций. А острота запретных разносолов оружейных потоков, а пикантность каскадов наркотических полноводных водопадов?! Любят они это дело, ох, любят!
Но и отцы державы слабы. Не могут они противиться великому принципу: ищущий да обрящет. Заседин прекрасно зарекомендовал себя. Годами он демонстрировал недюжинные способности и несгибаемую стойкость, его состояние пухло скорее, чем брюшко обжористого клопа. Его посох все громче колотил в вожделенные двери. Клуб истинных гурманов давно заприметил неофита и оценил его. Теперь Аркадий Николаевич стоял у священного порога, за коими простирается заповедное царство золотого тельца и где фригийский Мидас — только жалкий мальчишка на побегушках. Уже долго он, почти как свой, терся в сенях главных «семей» государства Российского. Выказывал преданность.
И вот его пригласили в некую резиденцию. Здесь изредка встречались на досуге члены неофициального пищеварительного клуба. Как равные с равным великие люди обсудили условия его вступления. Определили сумму взноса и дивиденды, с него причитающиеся. Это означало переход на качественно иной уровень. На порядок выше. Он получал добро практически на любые начинания и полную неуязвимость перед законом при одном только условии: делиться.
Впервые за многие дни Заседин был доволен, и заботы о возвращении бумаг отошли на второй план. Действительно, теперь он могутно укрепился против шантажа, а какой еще сюрприз может преподнести ему воришка? Под занавес, отведя в сторонку, к нему обратился с незначительной просьбой один из членов высокой стрелки:
— Мы слышали, что некто Каретников, профессор истории, ваш близкий знакомый?
— Можно с некоторой натяжкой так сказать, — дипломатично ответил Заседин.
— Он баллотируется на вакансию в Думу и, говорят, близок к успеху…
— Хм, на него это не очень похоже… правда, я не встречался с ним в последнее время.
— Видите ли, на это место претендует также и наш человек. Там уже сложилась неплохая компашка. Этот человек — очень желательное дополнение к ней. Пара ничего не значащих поправок к законам, но весьма нужных, понимаете ли…
— Да, я понимаю.
— Вот. А ваш э… друг становится на пути…
— Вы хотите, чтобы я оказал воздействие на него?
— Вы бы нас весьма обязали. Мы уважаем вас и нам, понимаете ли, не хотелось бы действовать иными методами по отношению к вашим… знакомым.
— Хорошо. Думаю, мне удастся повлиять на него.
— Спасибо, дорогой. Рассчитываем на вас. Мы, в свою очередь, будем всегда готовы оказать вам всяческую поддержку.
«И я готов! Всегда готов!» — почему-то захотелось, как в далеком пионерском детстве, во все горло завопить Аркадию Николаевичу. Но он сдержался.
Каретников проявил удивительную предусмотрительность для неприспособленного к жизни интеллигента. К тому же, не совсем в своем уме. Возможно, в этом и заключается особенность интеллектуалов — входить в согласие со здравым смыслом лишь после некоторого повреждения рассудка? Не здесь ли сокрыты резервы России?
Он разыскал кабинет директора и дозвонился до скорой. Потом вышел на порог и увидел, что раненый, судя по всему, скончался.
Тогда-то профессор и проявил себя. Нет, еще и чуть раньше — он не назвался по телефону. А теперь Анатолий Валентинович не стал никого дожидаться. Он заставил Тамерлана, неподвижно сидящего у тела Сари, подняться и отвел его к автомобильной стоянке. Тот не сопротивлялся. Его обычно прижмуренные глаза почти совсем закрылись, и хромец, подталкиваемый Каретниковым, двигался словно покорный чужой воле сомнамбула. Машины, доставившей ученого в «Свечу» и след простыл.
В тот момент, когда подъехал джип с портновскими головорезами, водитель решил от греха подальше ретироваться и постоять в кустиках неподалеку. Как бы по нужде отлучился — тертый был калач. Конечно, с политиками ведь дело имел. Вид приехавших, увешанных огнестрельными прибамбасами, не вызвал у него никакого энтузиазма. И шофер, прикинув, чем все может кончиться, так в кустах и остался. А, услышав пальбу, он немедля вскочил в машину и дал по газам.
