Сталин помнил, что, когда ему принесли специальный выпуск троцкистов, посвященный учреждению IV Интернационала, он обратил внимание, что на первых страницах помещены три портрета: Льва Седова (старшего сына Троцкого), Эрвина Вольфа и Рудольфа Клемента. Текст гласил, что все трое стали «жертвами сталинской контрреволюции». Сталин тогда внимательно прочел вступительную статью лидера IV Интернационала «Большой успех», манифест учредительного конгресса «К трудящимся всего мира», доклады, сделанные участниками первого конгресса. Его неизменный синий карандаш подчеркнул слова: «налицо – усиление бюрократических тенденций в советском обществе», «опасность уничтожения всех завоеваний Октябрьской революции», призыв «свершить новую социальную революцию в СССР», «возродить советскую демократию (легализовать рабочие партии, свободу слова, собраний)» и т. д.
Сталинская рука обвела еще несколько абзацев в журнале. В одном из них провозглашалось, что в приближающейся войне «военные неудачи советского правительства для русского пролетариата явятся наименьшим злом, открывая путь к революционному восстанию».
«Предатели!» – с холодной ненавистью подумал Сталин.
«Конгресс IV Интернационала, – продолжал читать человек, о котором давно говорили как о единственном наследнике Ленина, – шлет Вам (Троцкому. –
Как бы мы ни относились к Троцкому и троцкизму, обычно его критические тирады били в самую точку: «перерождение государственного инструмента рабочего класса в инструмент бюрократического насилия» – одно из достижений сталинизма.
Надо сказать, что «благодаря» Сталину мы до сих пор относимся к троцкизму не как к идеологическому течению, а как к подрывной политической организации. Думаю, что это никогда не соответствовало действительности в полной мере. Незадолго до своего окончательного фиаско Троцкий 21 сентября 1927 года написал в Москве статью «Приложение к вопросу о происхождении легенды о «троцкизме». Опубликовать ее он, естественно, не смог, но она сохранилась в его архивном фонде. В статье он пишет, что Зиновьев и Каменев «для прикрытия собственного отступления перед Сталиным стали прибегать к пугалу троцкизма», что «легенда о троцкизме – аппаратный заговор против Троцкого», что «в этой кляузной работе наибольшей производительностью отличается Бухарин». В конце статьи Троцкий проницательно резюмирует: «С идеями шутить нельзя: они имеют свойство зацепляться за классовые реальности и жить дальше самостоятельной жизнью».
Так оно, собственно, и получилось: идеи Троцкого «зацепились», с одной стороны, за последовательную линию на неприятие Сталина и его системы, а с другой – за радикальную, левацкую приверженность марксизму. Эта «зацепка» составляет содержание троцкизма.
Знакомство с документами Реввоенсовета Республики, что стало возможно не так давно, показывает: в них немного материалов, свидетельствующих о личной переписке Сталина и Троцкого. А если эти документы и встречаются, то они – сухи, часто безличны, без элементарных обращений. Неприязнь этих людей была сильной уже в годы гражданской войны. Вот выдержки из двух писем-докладов Сталина Троцкому, направленных в Реввоенсовет в 1918 году:
«Троцкому
Копия Ленину
Так как времени мало, пишу коротко и по пунктам.
1. Мы все с вами ошиблись, объявив отдельную казачью мобилизацию (мы опоздали в сравнении с Красновым)…
6. Царицын превращается в базу снаряжения, вооружения военных действий и пр. Такой вялый военрук, как Снесарев, тут не пригодится. Нет ли у Вас других кандидатов?
7. Двери штабов почему-то открыты для членов французских миссий. Заявляю, что если они (французы) попадут в мои лапы – не выпущу.
Царицын, 12 июля 1918 года.
Народный комиссар
Ни «здравствуйте», ни «до свидания», ни обращения по революционной форме, если это официальный доклад. Но неповторимый личностный почерк уже виден: «…если они попадут в мои лапы – не выпущу».
По-прежнему в донесениях явно чувствуется недоверие к военспецам и неприкрытая неприязнь к Троцкому. С годами она превратится в ненависть.
Но в то же время Сталин не мог не оценить решительности Троцкого в критические моменты. Ему импонировало, что наркомвоен, не колеблясь, применял репрессии, террор на фронте, если возникали сомнения в отдельных лицах или целых частях.
Сталин не возражал против такой «революционной решительности», тем более что Троцкий не раз напоминал о ней. Вот фрагмент из его приказа № 18: «…Предупреждаю: если какая-либо часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар части, вторым – командир. Мужественные храбрые солдаты будут награждены по заслугам и поставлены на командные посты. Трусы, шкурники и предатели не уйдут от пули…»