На другой день в газетах было сообщено о назначении Сталина председателем Совета Народных Комиссаров. Впервые с 20-х годов он вновь занял государственный пост. Вместе с тем это назначение нельзя было расценивать однозначно. С одной стороны, оно указывало на чрезвычайный характер данного периода времени, показывало, что Сталин официально принимает на себя всю полноту власти и всю ответственность за политику, концентрирует все силы в условиях приближающейся войны. С другой стороны, многие иностранные наблюдатели полагали, что Сталин тем самым дает понять Германии, что он лично готов вести переговоры с Гитлером. Отсутствие реакции со стороны Германии на новое назначение Сталина также должно было вызвать настороженность. Нельзя же было ограничиться предположением, что Гитлер занимается вымогательством и хочет «набить себе цену» перед тем, как предложить переговоры. Но, очевидно, именно это Сталин и предполагал. Подозрительность Сталина, его идефикс — готовящийся сговор Англии и Германии — еще более усилил таинственный перелет 10 мая в Англию Рудольфа Гесса, заместителя Гитлера по нацистской партии.
В западной исторической литературе существует версия, основывающаяся на мемуарах бывшего советника посольства Германии в Москве, что в последний момент и с немецкой стороны поступило предупреждение о готовящемся нападении.
Советник Хильгер пишет, что он и посол Шуленбург в конце мая — начале июня имели встречу в резиденции посла с советским послом в Германии Деканозовым, находившимся в то время в Москве. Германские дипломаты рекомендовали, чтобы Сталин немедленно предпринял инициативу переговоров с Гитлером. И хотя этот шаг Шуленбурга мог пробудить с советской стороны законные подозрения — в действительности так и произошло, — ничем нельзя объяснить, почему не были предприняты конкретные военные меры предупреждения нападения. Хильгер следующим образом суммирует настроения в Москве в последние недели, остававшиеся до нападения Гитлера: «Все указывало на то, что он (Сталин. — Ред.) полагал, что Гитлер собирается вести игру с целью вымогательства, в которой вслед за угрожающими передвижениями войск последуют неожиданные требования об экономических или даже территориальных уступках. Он, по-видимому, верил, что ему удастся договориться с Гитлером, когда будут выставлены эти требования».
Упорная вера Сталина в то, что ему удастся оттянуть начало войны до весны 1942 года, многим до сих пор кажется какой-то «психологической загадкой», поскольку Сталину вообще-то был чужд политический азарт. Он был сторонником детального анализа. Сталин, видимо, ясно осознавал, что Советский Союз еще не готов к войне, но среди причин его неподготовленности он не учитывал свою собственную ответственность. Подобного рода самокритика никогда не была характерна для него.
Люди, взявшие 14 июня в свои руки «Правду», могли прочитать сообщение ТАСС — кто с изумлением, кто с облегчением, это зависело от представления каждого о неизбежности германского нападения: «…по данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям…»
Упрямство Сталина, не считавшегося с разумными доводами, слепо верившего в то, что Советскому Союзу удастся до весны 1942 года отодвинуть начало войны, было главной, хотя и не единственной причиной, из-за которой нападение Германии обрушилось на СССР с такой внезапной силой и нанесло такой урон. За два года до начала войны по невыясненным причинам значительно сократились объемы производства в военной промышленности, которая в середине 30-х годов в основном отвечала требованиям времени, даже в определенных областях занимала передовые позиции в мире. Некоторые положения советской военной доктрины довоенных лет привели к неправильным выводам. Из-за этого в ряде пунктов ошибочным было и военное планирование перед самой войной. Система командования в армии, несмотря на отдельные недостатки, в целом была на должном уровне, хотя в результате террора, уничтожившего почти весь высший и средний кадровый состав, Красная Армия в значительно меньшей степени, чем раньше, была пригодна к выполнению своих задач. Наконец, накануне начала войны военное командование допустило почти фатальные ошибки.