Режим в целом относился терпимо ко всем этим разнообразным формам выражения общественного мнения. Временами тех, кто шутил слишком явно или чья сатира выглядела чрезмерно бунтарской, арестовывали, но режиму было не под силу и он не пытался преследовать каждого, кто насмехался или брюзжал. Это давало простым гражданам выход для выражения своих чувств в той ситуации, когда открытая демонстрация протеста была слишком опасной. Все хорошо осознавали рамки возможного и действовали между собой так, чтобы создать неширокие контркультуры для укрепления сохранившегося чувства автономии, но с ограниченными возможностями ниспровергнуть режим. Оба народа пришли, как и все трудящиеся, к пониманию того, что они не совсем бессильны ни в строительстве своей жизни, ни в дистанцировании от тоталитарных императивов режима. Ни тот ни другой народ не был совершенно пассивным или инертным. Большинство людей, как и основная масса учеников школы в Бильфильде, не сопротивлялись, но и не аплодировали с диким энтузиазмом режиму, а приспособили свои ожидания к существовавшим возможностям. Те, кто сопротивлялся или боролся с режимом, сталкивались с устрашающими препятствиями и неумолимостью репрессивного государства. Поскольку чуть ли не все стороны жизни определялись как «политические», простые люди всячески хватались за те аспекты жизни, которые были относительно свободны от политики, но за это им приходилось платить деполитизированным существованием, временами прерывающимся случаями протеста или расхождения во взглядах. Реакция народа на диктатуру была благоразумной и оппортунистической, но иногда враждебной или воодушевленной. Глубокий рационализм поведения большинства населения столкнулся с системами, получившими самое широкое (когда оно было обусловлено) одобрение населения и отличавшимися сверхъестественной бдительностью. Привычки подчинения и притворства развились очень быстро, но с той же быстротой они и исчезли, как только не стало диктатур. Оппозиция и сопротивление были исключительными, мужественными и чрезвычайно уязвимыми. Согласие означало быть включенным в систему; следствием несогласия было исключение из нее. Оказавшись перед лицом такого бескомпромиссного морального выбора, даже в самых трудных или отчаянных обстоятельствах большинство людей предпочитали быть своими, а не чужими.
К открытию в 1937 году были запланированы две замечательные художественные выставки, одна в Советском Союзе, другая в гитлеровской Германии. Каждая из них должна была стать культурным событием. Предстоящая выставка «Социалистическая промышленность» была первым общесоюзным событием со времен революции. Это было детище народного комиссара тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе, создавшего в 1935 году комитет по проведению выставки под председательством главного редактора газеты «Легкая индустрия». Выставка была запланирована на осень 1937 года в ознаменование двадцатилетия революции и окончания второго пятилетнего плана2. Выставке германского искусства предстояло стать первым общенациональным показом современной живописи и скульптуры с момента прихода Гитлера к власти. Она должна была проводиться в новом Доме германского искусства в Мюнхене, первый камень в основание которого Гитлер заложил 15 октября 1933 года, в дату первого официального Дня искусства в Третьем рейхе. Огромный выставочный зал являлся первым образцом монументальной архитектуры, возведенным по приказу Гитлера. Длинный, исполненный в псевдоклассическом стиле фасад украшали двадцать одна каменная колонна, здание было завершено в 1937 году, ко времени первой выставки немецкого искусства, открывшейся в июле3.
