При новом руководстве вопрос о том, что можно относить к разряду искусства, становился еще более проблематичным, поскольку он касался не только живых, но и уже умерших композиторов, писателей и художников. Процесс установления литературных и художественных канонов был преисполнен неожиданной двусмысленности. Композитора Рихарда Вагнера, чьими операми наслаждался юный Гитлер и которого ежегодно экстравагантно прославляли в присутствии диктатора на фестивале в Байройте, в Советском Союзе почитали так же, как и в Германии. В 1920-х годах Вагнера регулярно ставили в Москве и Ленинграде. Его краткий флирт с революцией в 1848 году, его идеи относительно того, что искусство должно служить народу и о социальных функциях театра, дали основание рассматривать его, как писала «Правда» по случаю 125-й годовщины его смерти в 1938 году, как «борца и революционера». В ноябре 1940 года Сергей Эйзенштейн восстановил великолепную постановку «Валькирий» в ознаменование согласия, наступившего в эпоху Советско-Германского пакта о ненападении. Война резко оборвала возвращение Вагнера на советскую сцену, и постановки его опер возобновились только через месяц после смерти Сталина, в апреле 1953 года63.
В условиях господства социалистического реализма имелись и другие двусмысленности. Сталин был движущей силой реабилитации классиков литературы и музыки. В области музыкального искусства русские композиторы XIX века – Чайковский, Римский-Корсаков, Глинка и Бородин были возвращены из небытия после того, как их заслонили музыкальные модернисты 1920-х годов. Но та же судьба постигла Бетховена, Брамса и Шуберта. Русских классиков – Толстого, Пушкина, Чехова и Тургенева (но не Достоевского, которого считали слишком сложным) издавали миллионными тиражами, включая и полмиллиона экземпляров «Войны и мира», и раздавались населению Ленинграда для поддержания решимости во время блокады, тогда, когда население нуждалось в топливе и продуктах питания64. Одновременно режим спонсировал создание образцовой модели новой, советской классики. Начиная с 1930-х годов, авторы стали упражняться в создании разнообразных версий основополагающего сюжета: молодой герой пролетарского происхождения (редко героиня), сбившийся с пути буржуазный специалист, совершенно очевидно непреодолимый производственный план, поддержка со стороны доброй женщины (редко со стороны мужчины) и никакого секса. Литераторам советовали читать речи Сталина для того, чтобы научиться «краткости, ясности и кристальной чистоте его языка»65. Был составлен список из двенадцати образцовых текстов, написанных в духе социалистического реализма, в который вошли малоувлекательные драмы о промышленном строительстве («Цемент» Федора Гладкова, «Как закалялась сталь» Николая Островского), повествования о героических событиях гражданской войны («Разгром» Александра Фадеева, «Чапаев» Дмитрия Фурманова), также как и два романа Максима Горького, «Мать» и «Жизнь Клима Самгина», первый из которых был опубликован в 1907 году, а второй – в 1928-м и стал его последним романом66. Горький вошел в этот список вопреки тому, что он отошел от революции, уехав в Италию, где правил Муссолини, и провел там большую часть 1920-х годов. Сталину нравились его произведения, и он всячески поощрял его на возвращение на родину с Капри, чтобы организовывать тщательно отрежиссированные визиты к нему иностранных посетителей, которым его представляли как «новатора и основателя» советской литературы. В 1933 году Горький окончательно вернулся в страну, ему предоставили огромный особняк в Москве и прекрасную дачу; город Нижний Новгород, в котором он родился, был переименован в его честь в город Горький. В конечном итоге он стал пленником социалистического реализма, созданию которого сам способствовал. На все свои просьбы вернуть ему паспорт Горький постоянно получал отказ и до конца жизни в 1936 году находился под неусыпным контролем агентов НКВД67.
