Некоторые аргументы, выдвинутые Гитлером для оправдания войны против Советского Союза, были следствием обстоятельств. На заседании 31 июля он дал ясно понять, что вторжение является способом обеспечения полного доминирования в Европе и трамплином для войны против Британской империи, а возможно, и против Соединенных Штатов. Война также положит конец неопределенности и спекуляциям о мотивах Сталина, когда коммунистический форпост украдкой приближается к центру Европы. Гитлер также понимал, что советские сырьевые ресурсы, нефть и пищевые продукты могут помочь в будущем германской военной экономике в любом противостоянии с богатым ресурсами Западом18. Для Гитлера, однако, это все были факторы, которые могли быть использованы им для убеждения партии и армейского командования, а возможно и себя самого, в том, что война имеет непосредственную и ощутимую стратегическую цель. За всеми рассуждениями о рациональной стратегической необходимости скрывались фантастические амбиции, заключавшиеся в стремлении завершить национальную революционную войну, которую национал-социализм вел с 1933 года против коммунизма и его предполагаемых еврейских союзников, и освободить безграничные просторы на Востоке для утверждения тысячелетней Германской империи.
На протяжении всего периода существования советско-германского пакта Гитлер никогда не делал секрета из того, что конечная война с советским коммунизмом продолжала оставаться его целью. Осенью 1939 года его армейский адъютант Николаус фон Белов неоднократно слышал, как Гитлер утверждал, что война на Западе является лишь кратким маневром для того, чтобы «освободить свой тыл для конфронтации с большевизмом». 23 ноября Гитлер сообщил конфиденциально фон Белову, что быстрая победа на Западе ему нужна, для того, чтобы освободить армию для «великой операции на Востоке против России»19. В ходе своего выступления, продолжавшегося четыре с половиной часа в конце октября 1939 года, он сказал руководителям партии, что только «текущая необходимость» не позволяет ему «снова повернуть на Восток»20. Решение готовиться к войне, принятое в июле 1940 года, должно рассматриваться именно в этом контексте. Гитлер надеялся, что Британия откажется от дальнейшего участия в войне и позволит ему приняться за конфликт, к которому он готовился на протяжении всей своей карьеры. Гитлер рассматривал свое решение в грандиозном всемирно-историческом контексте; это было, как он позднее признался в своем завещании в 1945 году, «самым трудным решением», которое он должен был принять21. Большевизм, говорил он Геббельсу в августе 1940 года, «является врагом номер один». В декабре он вернулся к этой теме, заявив, что великое противостояние с Советским Союзом «решит вопрос о гегемонии в Европе»22.
30 марта 1941 года Гитлер вновь собрал военачальников в своем кабинете в канцелярии, где опять объяснил им в своей длинной речи, что это будет не обычная война, а «борьба двух противоборствующих мировоззрений», которая должна вестись безжалостно до «полного истребления коммунизма («асоциальной криминальной системы») на все времена»23. Война с Советским Союзом была не просто результатом стратегического расчета; если бы это было так, тогда планы армии на короткое столкновение осенью 1940 года с целью нанесения такого урона Красной Армии, который был бы достаточным для того, чтобы удерживать ее вдали от Европы, имели бы больший смысл. Несмотря на то что Гитлер искал пути оправдания агрессии, его планы на конечное урегулирование вопроса имели собственную траекторию. Между его решением готовиться к войне, принятым в июле 1940 года, и кампанией, начатой в июне следующего года, должен был пройти почти год. Такой ход событий вряд ли может рассматриваться как краткосрочная реакция на непредвиденные обстоятельства войны.
