Нация республики никогда не принималась большей частью населения, которое она, по ее заявлению, представляла. Консерваторы тосковали по старому Рейху монархии и традициям; их возмущало социал-демократическое происхождение нового государства и неявный интернационализм немецких социалистов и коммунистов. Некоторые немцы хотели вернуться к федеральной структуре, существовавшей до 1871 года, с истинной независимостью основных провинций. Большинство немецких националистов допускали, что центральный национальный вопрос о будущем «Германии» после поражения и о преодолении территориальной раздробленности не может быть решен республикой. Ключевой вопрос о том, что составляет «Германию», оставался все еще не решенным. Пангерманисты выступали за союз между Германией и территорией, в 1919 году ставшей Австрией, но этому препятствовали положения Версальского договора. Приграничные территории были переданы Франции, Польше и Дании, хотя на них проживало значимое количество немецких меньшинств. Миллионы немцев из бывшей империи Габсбургов теперь жили под властью Чехии или Италии. В течение 1920-х годов германские географы пытались начертить согласованную карту того, на что истинное Германское государство должно быть похоже, но результат оказался неубедительным. Карту Германии можно было составить по этническому принципу, однако, решить вопрос, должна ли карта простираться до региона проживания Поволжских немцев, было слишком трудно; карта могла простираться на юг и восток от существующих границ, покрывая территории, находящиеся под лингвистическим, культурным и коммерческим влиянием Германии, но как территория такая Германия оставалась неопределенной22.
К началу 1920-х годов доминирующий взгляд на эти вопросы в националистических кругах не был ни географическим, ни конституциональным. Он опирался на традиционную концепцию народа, определяющую Германскую нацию как уникальное и исключительное сообщество, объединяющее всех немцев внутри и вне границ государства. Определяя Германскую нацию в узко этнических и культурных понятиях, националисты могли включать в нее все очаги германского населения, расположенные в соседних государствах, и отказывать в гражданстве каждому, кто формально являлся гражданином страны, но был не немцем. «Наша высшая цель, – писал австрийский пангерманист Георг фон Шёнерер в 1921 году, – национальная исключительность»23. В 1920-х годах идее народа было дано псевдонаучное обоснование, для чего были использованы данные популярной социальной биологии. Националисты видели в народном сообществе расовое единство, связанное не только мощным чувством культурной индивидуальности и духовного родства, но и общностью физического происхождения. Наследственные императивы занимали центральное место во всех радикальных националистических идеях Германии. Принцип расовой однородности или сходства типов, лежал в основе всех радикальных националистических систем, и именно здесь наиболее отчетливо виден контраст между проблемами идентичности в Германии и в Советском Союзе, так как ни один из аргументов, касающихся конкурирующих идентичностей советских граждан не ставил вопрос о расовой исключительности, релевантности, либо целесообразности24.
Проблема национальной идентичности была именно той темой, по которой и Сталину и Гитлеру было, что сказать. Оба они не принадлежали к титульным нациям, Сталин был грузином, принявшим перед войной Россию как свою политическую родину, Гитлер – австрийцем, который предпочел в 1914 году воевать за Германию, а не за империю Габсбургов, и кончивший тем, что после 1918 года остался там навсегда. Технически Гитлер на протяжении восьми лет между 1924 и 1932 годами был лицом без гражданства, лишенный гражданства Австрии, но получивший отказ в гражданстве Германии. Существует соблазн утверждать, что в результате этого оба персонажа были склонны преувеличивать их российский и германский мандаты, однако доказать это с достаточной убедительностью вряд ли возможно. В Советском руководстве было много лиц нерусского происхождения, пришедших к большевизму из-за его враждебности к шовинизму царского государства; австрийские немцы переходили границу так же легко, как и немцы – в обратном направлении, и еще много других австрийцев, помимо Гитлера, разделяли его пангерманские сентименты. Оба персонажа, нет сомнений, хорошо понимали, что они могут стать куда более успешными политиками на арене, большей, чем Грузия или Австрия, но главным моментом является то, что идеи о нации, национальности и государственности были центральными в идеологиях обоих диктаторов.
