Надо сказать, что в повести "Хлеб" Сталин формулирует ленинские мысли лучше, чем Ленин. И это личный вклад писателя Алексея Толстого. И еще он дал ему необыкновенную прозорливость мысли, а его тупому словоговорению, запечатленному в подлинных документах, — язык, ритм речи, которого он начисто был лишен. И афористичность, которая всегда будет сопровождать его в мифах о нем. К этой теме — о языке его в творчестве Алексея Толстого — я еще вернусь. А пока Ленин-Сталин как единое целое в повести "Хлеб". По подлинной истории, — как бы мы ни относились к ней, — было: Ленин и Троцкий. Что известно всему народу и отражено даже в частушках того времени.
В "Хлебе" — Ленин и Сталин, других двучленов нет. Мы узнаём, что "меньшевики и эсеры голодом решили задушить советскую власть", "провокация и предательство" — метод их работы. "Как быть?" — спрашивают центр.
И получают ответ: "Наша точка зрения Вам известна...
Это пишет не Сталин, а Алексей Толстой. При этом он знает факты истории и так "профессионально" перекручивает их.
Опять мы в кабинете Ленина. Ленин, как всегда у Алексея Толстого, очень нервничает. И новое свидетельство исторического романиста: "Здесь же, освободив от бумаг и книг место за столом, работал Сталин". Не только спал рядом, но и работал за одним столом. Как за одной партой, — такое можно увидеть только взглядом художника. "В минуты передышки" бедный Владимир Ильич "глядел в упор в глаза Сталина", ища в этих прекрасных глазах, устремленных, как мы помним, в даль, по определению писателя, помощи и спасения. Ленин спрашивает Сталина:
"Успеем? Немецкие драгуны могут уже завтра утром быть у Нарвских ворот". Речь идет о наступлении немцев.
"Сталин отвечал тем же ровным, негромким, спокойным голосом, каким вел все разговоры:
— Я полагаю — успеем..."
У Алексея Толстого он обрел голос и величавую монументальность жеста, фразы, паузы между слов. Чего не было в живой жизни маленького и плюгавого злодея.
Узнаём, что военные представили какой-то план... Какие военные? Какой план? Куда подевался Троцкий и другие отважные военкомы тех лет? Читаем в "Хлебе" — "Ленин и Сталин одобрили этот план". А немцы, оказывается, готовили в Петрограде "взрыв изнутри". "Но в одну черную ночь Петроград, но распоряжению Ленина и Сталина, был сразу разгружен от германских подрывников. Взрыв не удался".
Вот как выглядят факты истории под пером художника. Ленин — как понятие индивидуальное, единичное — перестает существовать. Все эти примеры свидетельствуют о методе, цели и средствах. Итак, пустота полная вокруг. Правда, по фронту бегает Клим Ворошилов. И больше никого — на всем земном шаре.
Что же все-таки у писателя Алексея Толстого происходит с Троцким? Он продается белым генералам! Это — точно. Конечно, сейчас на Троцкого столько навалили реальных и полуреальных преступлений, что такое свидетельство знаменитого исторического романиста может пригодиться сталинским наследникам. Просто они плохо начитаны в истории нашей литературы.
Но я пишу не о Троцком, не о Сталине, а об Алексее Толстом и его повести "Хлеб", ее художественных и исторических открытиях.
Белый генерал едет в Москву по вызову Троцкого, он ищет связи с Троцким. "Проникнуть в Высший Совет "нетрудно через Троцкого", Троцкий "произвел на меня крайне выгодное впечатление", — говорит белый генерал, подробно описывая встречу с Троцким. "С ним нам легко будет работать..."
Это из беседы белого генерала с террористом Савинковым:
"Хотите вина? — спросил Савинков. — Мне достали превосходного амонтильядо".
Нет, это не "Краткий курс" — тупое неподвижное выражение личности Сталина. Точное выражение. Слепок. Это — писатель из прошлого века, знающий, как повернуть сюжет и вести диалог. А это линия сюжета повести — кульминация растленной души. Ловкость писательских рук, несколько поворотов — и Троцкий становится агентом белой армии и продается ее генералам. А ведь Алексей Толстой прекрасно знал, как было на самом деле. И это его знание делает его фальсификацию особенно невыносимой. Она идет не от невежества, — как бывало у многих писателей, — а от глубокого знания.
Была у нас такая песня, она неслась из всех репродукторов. О том, что были у нас два сокола: "один сокол — Ленин, другой сокол — Сталин". Но Алексей Толстой не укладывается даже в эту простую формулу. У него Сталин — более спокойный, твердый и ясный сокол, чем Ленин, который все время бегает со своими рукописями и записками и спрашивает у Сталина — правильно ли он поступил. И после того, как Сталин отвечает "правильно" и дает новый поворот историческому процессу, Ленин успокаивается. Так по Алексею Толстому обстояло дело в первый послереволюционный год. И в последующие годы тоже.
