Большевизм, как и итальянский фашизм, представлял собой бунт против либерального конституционного строя и европейской социал-демократии. Согласно формулировке Сталина, утвержденной на VI конгрессе Коминтерна (1928), буржуазия, отчаянно стремящаяся удержать в своих руках власть, прибегала к попыткам создания экстремистских фашистских режимов, привлекая к сотрудничеству социал-демократов. Соответственно, социал-демократия, которая старалась примирить рабочих с капитализмом, тем самым добиваясь, чтобы они отвернулись от якобы родной для них Коммунистической партии, являлась повивальной бабкой фашизма («социал-фашизм»)[98]. Социал-демократы отвечали коммунистам такой же враждебностью и нередко сами провоцировали ее, изгоняя коммунистов из профсоюзов и агитируя против советского режима. Во время столкновений 1 мая 1929 года Социал-демократическая партия Германии выступала на стороне полиции против противозаконных пролетарских уличных шествий, к которым призывали немецкие коммунисты; 30 человек были убиты, почти 200 ранены и более 1000 арестованы[99]. Коминтерн осудил берлинские события как социал-демократический террор. Состоявшийся в следующем месяце съезд Коммунистической партии Германии принял резолюцию, утверждавшую, что «социал-демократия готовит… установление фашистской диктатуры»[100].
В Москве 3 июля 1929 года начал работу 10-й расширенный пленум Коминтерна с участием 72 делегатов, половина из которых имела решающий голос. Генеральный секретарь Коминтерна финн Отто Куусинен отметил, что «исход следующей войны и следующей гражданской войны решат заводы», тем самым призывая оказать сплоченную поддержку советской индустриализации[101]. Сталин добавил в тезисы следующий фрагмент: «Исполком Коминтерна предлагает обратить особое внимание на усиление борьбы с „левым“ крылом социал-демократии, которое препятствует распаду социал-демократии, распространяя иллюзии об оппозиции этого крыла к политике руководства социал-демократии, но в действительности решительно поддерживает социал-фашизм»[102]. Бухарин, формально остававшийся председателем Исполкома Коминтерна, даже не участвовал в заседаниях, а в последний день работы пленума (19 июля) на его место был назначен Молотов[103]. В частной беседе Клара Цеткин, известная немецкая коммунистка, говорила товарищу из Швейцарии, что «Коминтерн превратился из живого политического органа в мертвый механизм, который только и способен, что, с одной стороны, глотать приказы на русском, а с другой — отрыгивать их на других языках». Однако публично она все так же поддерживала дело революции своим авторитетом, держа язык за зубами[104].
Другие зарубежные коммунисты одобряли новый воинственный курс, на который свернула советская партия при Сталине. Клемент Готвальд, отвечая на утверждения о том, что Коммунистическая партия Чехословакии находится под каблуком у Москвы, бахвалился в Национальном собрании своей страны: «Мы ездим в Москву, чтобы узнать у русских большевиков, как свернуть вам шеи. (Возмущенные выкрики) А вам известно, что русские большевики — мастера в этом деле! (Сильный шум)»[105].
Ворошилов в частном письме (08.06.1929) Орджоникидзе, который находился на лечении, сообщал о своей стычке с Бухариным на заседании Политбюро. «…я потерял самообладание и выпалил в лицо Николашке — лжец, сволочь, дам в рожу и прочую чепуху, и все это при большом количестве народа, — сетовал он. — Что Бухарин дрянь человек и способен в глаза говорить подлейшие вымыслы… все же, я поступил неправильно… Бухарин после этой сцены покинул заседание П[олит]Б[юро] и не вернулся». А ведь Ворошилов вместе с большинством Политбюро только что проголосовал за то, чтобы учесть пожелания Бухарина относительно его нового места службы: это был один из редких случаев, когда Политбюро шло против Сталина[106]. Вскоре после этого Сталин заставил Политбюро пересмотреть военный аспект индустриализации, хотя всего несколько месяцев назад был формально утвержден максималистский вариант пятилетнего плана. 15 июля были изданы два секретных постановления, которые в значительной степени служили запоздалым знаком солидарности с Ворошиловым и Красной армией в их противостоянии с Рыковым, проводившим осторожную фискальную политику[107].
