Провокациями занимался не один только Сталин. 21 октября Борис Резников, студент и парторг из Института красной профессуры, работавший в Сибири с Сырцовым как заместитель редактора газеты и вошедший в ближайшее окружение Сырцова в Москве, сидел в кабинете Льва Мехлиса, помощника Сталина и редактора «Правды», и сочинял донос о «фракционной деятельности» Сырцова, а также Ломинадзе. По словам Резникова, «группа» Сырцова предвещала крах сталинского режима в результате экономической катастрофы. Тем же вечером Мехлис отправил донос Резникова Сталину[335]. Резников, сам испытывавший недовольство диктатором, сыграл роль агента-провокатора, 22 октября проведя на частной квартире вторую неформальную встречу, на которой он и Сырцов снова выступали с критикой в адрес сталинского режима. Резников агрессивно выпытывал у Сырцова секретные сведения о последнем заседании Политбюро и предлагал наладить контакты с правыми уклонистами, что резко усугубило прегрешения Сырцова[336]. В тот же день Сталин вызвал Сырцова на Старую площадь, в ЦК[337]. Те, кто присутствовал на встрече с Сырцовым, будучи вызваны на очную ставку с Резниковым, отрицали его обвинения, но все равно они были исключены из партии, арестованы и во всем сознались. Как выразился Орджоникидзе, эти люди, «которые не желали правды сказать в ЦКК, когда их посадили в ГПУ, излили перед тов. Менжинским всю душу. (Смех.)»[338]
Также, согласно утверждениям Резникова, Сырцов якобы говорил, что в критической ситуации ряд партийных секретарей, включая Андрея Андреева (Северный Кавказ), Николая Колотилова (Иваново-Вознесенск) и Роберта Эйхе (Западная Сибирь), «могут пойти против Сталина». Кроме того, Сырцов, по словам Резникова, заявлял, что «значительная часть партийного актива, конечно, недовольна режимом и политикой партии, но актив, очевидно, думает, что есть цельное Политбюро… Надо эти иллюзии рассеять. Политбюро — это фикция. На самом деле все решается за спиной Политбюро небольшой кучкой, которая собирается в Кремле, в бывшей квартире Цеткиной» (то есть Клары Цеткин)[339].
На следующий день Сталин переслал письменный донос Резникова на фракционную группировку Сырцова и Ломинадзе (которую Сталин называл «по сути дела правоуклонистской») Молотову — теперь уже он отбыл в отпуск — с комментарием: «Невообразимая гнусность. Все данные говорят о том, что сообщения Резникова соответствуют действительности. Играли в переворот, играли в Политбюро»[340].
Между тем Тухачевский в присутствии Сталина, Ворошилова, Орджоникидзе и других членов Политбюро предстал перед двумя своими обвинителями из Военной академии и сам обвинил их во лжи. По-видимому, там же присутствовали Ян Гамарник (начальник политотдела армии), Иона Якир (командующий Украинским военным округом) и его заместитель Иван Дубовой — и все они поручились за Тухачевского[341]. Остается неясно, намеревался ли Сталин только запугать военных или он действительно хотел отправить их в тюрьму. В письме Молотову от 23 октября 1930 года он сообщал: «Что касается дела Т[уха]чевского, то последний оказался чистым на все 100 %. Это очень хорошо»[342].
Сырцову и Ломинадзе не удалось отделаться так же легко. «Я считал и считаю крупнейшей исторической заслугой Сталина непреклонную твердость в борьбе против троцкистской и правой оппозиции, — писал Ломинадзе в свою защиту (3 ноября 1930 года). — Но я в то же время считал, что у Сталина есть некоторый эмпиризм, недостаточное умение предвидеть… Далее мне не нравилось и не нравится то, что иногда (особенно в дни пятидесятилетнего юбилея) тов. Сталина в печати в отдельных выступлениях ставят чуть ли не на одну доску с Лениным. Я, сколько помнится, говорил об этом и товарищу Орджоникидзе и приводил ему соответствующие места из прессы по этому поводу». Признание Ломинадзе не оставило Орджоникидзе выбора[343].
