Секретари правления Союза писателей СССР Фадеев и Макарьев пожаловались Сталину на главного редактора «Правды» Л. 3. Мехлиса. (Об этом мне рассказал писатель Михаил Бубеннов:)
Сталин сказал в ответ:
Он послушался, забрал заявление, но часа через два снова приходит: «Я все обдумал и все-таки считаю нужным подать заявление». Я ему говорю: «Слушай, не морочь мне голову, порви это заявление, я сижу здесь, ты сидишь там, иди работай!»
Послушал, но через некоторое время снова приходит. Я вынужден был отправить его в «Правду». Это страшный человек. Ничего не могу с ним поделать, — повторил Сталин.
Мы стоим и разговариваем с Мехлисом (Мехлис — еврей). Выходит из своего кабинета Сталин и подходит к нам. Мехлис говорит: «Вот, товарищ Сталин, получено письмо от товарища Файвиловича. Товарищ Файвилович очень недоволен поведением ЦК. Он протестует, ставит ЦК на вид, требует, считает политику ЦК ошибочной и т.д. (Надо пояснить: товарищ Файвилович — четвертый секретарь ЦК комсомола).
Сталин вспыхивает: «Что этот паршивый жидёнок себе воображает!» Тут же товарищ Сталин соображает, что он сказал что-то лишнее. Он поворачивается и уходит к себе в кабинет. Я смотрю на Мехлиса с любопытством: «Ну, как, Левка, проглотил?» — «Что? Что? — делает вид, что удивляется, Мехлис. — В чем дело?» — «Как в чем?.. — говорю я. — Ты все ж-таки еврей». — «Нет, говорит Мехлис, — я не еврей, я — коммунист».
— А как Сталин справлялся с обязанностями председателя ГКО и Верховного Главнокомандующего? — задаю вопрос Микояну. — Всегда ли был «на высоте»?
— К сожалению, далеко не всегда, особенно в первые месяцы войны, — говорит Анастас Иванович.
Эти слова он, в частности, подтвердил следующим примером.
— Хорошо запомнил день 18 мая сорок второго года, когда возникла серьезная опасность провала нашей Харьковской наступательной операции. Поздно вечером несколько членов Политбюро ЦК: Молотов, Берия, Калинин, Маленков, кажется, Андреев и я находились в кабинете Сталина. Мы уже знали, что Сталин отклонил просьбу Военного Совета Юго-Западного направления прекратить дальнейшее наступление советских войск на Харьков из-за угрозы их окружения. Внезапно раздался телефонный сигнал.
«Узнай, кто и что надо?» — сказал Сталин Маленкову.
Тот взял трубку и сообщил, что звонит Хрущев (он тогда являлся членом Военного Совета Юго-Западного направления).
— Чего он хочет? — спрашивает Сталин.
— Хрущев от имени командования просит разрешения немедленно прекратить наступление на Харьков, чтобы сосредоточить основные уcилия для отражения контрудара противника, — говорит Маленков.
— Передай ему, что приказы не обсуждаются, а выполняются, — заявил Сталин. — И повесь трубку.
Маленков так и сделал.
— Меня тогда просто поразило, — подчеркнул Микоян. — Человек звонит из самого пекла, надо срочно во всем разобраться и принять какие-то экстренные решительные меры — и такое пренебрежительно-барское отношение со стороны лица, несущего на своих плечах столь высокую ответственность. Чем все это закончилось тогда для нас под Харьковом, вы знаете.
Добавлю, что где-то в начале 1944 г., кажется, перед Пленумом ЦК, несколько членов Политбюро собрались в кабинете у Сталина. Был и Никита Хрущев. Тут я возьми и скажи:
— А прав был тогда Никита Сергеевич насчет немедленного прекращения наступления на Харьков...
Вы не представляете, как свирепо посмотрел на меня Сталин, и я был не рад, что затронул эту тему.
Куманев Г.
Во время войны, он безусловно был тронут. Мне кажется, что у него психика была как-то нарушена, потому что раньше Сталин вел себя довольно строго и держался, как положено держаться человеку, занимающему такой высокий пост.
Хрущев Н.
Наблюдая за ним в эти трудные годы, я поражался его работоспособности. Как я уже говорил, он очень мало спал, напряжение было огромное, а годы у него были уже немолодые, все это не могло не отразиться в дальнейшем на его здоровье и нервах.
Цит. по:
