Начиная с 5 июля ЦК стал утверждать составы «троек», председателями назначались начальники управлений НКВД. Если бы председателями ставили секретарей обкомов, можно было бы говорить об их решающей роли, но на деле они оказались подконтрольны чекистам. Это и понятно, так как осуществление ежовского метода должно было находиться в руках Наркомата внутренних дел.
Таким образом, партийные руководители и работники НКВД оказались по разные стороны процесса и смотрели друг на друга как на конкурентов. Бесспорно, это обстоятельство увеличило число жертв с обеих сторон.
К тому же, отдав «тройкам» право судить, кремлевская группа оказалась без опоры. Ежов становился все сильнее, а региональные секретари — загадочнее.
Вскоре некий коммунист Кулякин прислал в ЦК письмо о враждебной деятельности первого секретаря Днепропетровского обкома M. M. Хатаевича, который после назначения «привез» ряд старых своих сослуживцев, а те «оказались врагами народа». Письмо попало к Сталину. Он распорядился «строжайше проверить всех лиц, указанных в записке», а против некоторых фамилий пометил: «арестовать».
Неужели он определял врагов на расстоянии? Вряд ли. Это свидетельствовало о его неуверенности. Главным аргументом в отношениях с элитой был либо террор, либо альтернативные выборы.
Впрочем, судя по всему, такие выборы надо было отложить в долгий ящик.
Показательно, как отреагировал Сталин на сообщение 27 августа 1937 года о пожаре на мелькомбинате в Канске. В сообщении НКВД указывалось, что «установлена исключительная засоренность комбината врагами». Сталин написал на шифротелеграмме: «Красноярск. Крайком. Соболеву. Поджог мелькомбината, должно быть, организован врагами. Примите все меры к раскрытию поджигателей. Виновных судить ускоренно. Приговор — расстрел, о расстреле опубликовать в местной печати. Секретарь ЦК Сталин»324.
Для кремлевской верхушки и правящего класса наступили черные дни. На стол Сталина, кроме потоков доносов, донесений об увеличении лимитов на расстрелы и ссылки, ложились и внешнеполитические сообщения.
В мировой обстановке тоже не было просвета. Еще 29 мая 1936 года Геббельс записал в дневнике внешнеполитический план Гитлера: «Соединенные государства Европы под немецким руководством». На очереди были захват Австрии и Чехословакии, а затем Польши, Франции, Бельгии, Голландии, Дании, Норвегии.
Летом 1937 года в Испании продолжалась прелюдия к мировой войне, Англия и Франция искали выход из надвигающейся катастрофы, а Япония готовилась к нападению на Китай.
К тому же Англия в силу того, что не смогла оправиться после Первой мировой войны, пыталась найти чудесное средство, чтобы переиграть всех соперников.
Двадцать девятого марта 1935 года Сталин принимал в Кремле английского министра иностранных дел Идена. Согласно мемуарам советского посла в Великобритании Ивана Майского, «Иден сильно волновался», Сталин же был «спокоен и бесстрастен». Наш герой, опираясь на данные разведки, сказал, что сейчас опасность войны больше, чем в 1914 году; тогда имелся один очаг опасности — Германия, а теперь два — Германия и Япония. Иден согласился. Правда, это не означало, что Лондон будет союзником СССР.
Дело в том, что за годы Первой мировой войны государственный долг Англии вырос с 650 миллионов фунтов стерлингов в 1914 году до 782 миллионов в 1919 году. К 1938 году он был снижен незначительно.
Нестабильное экономическое положение Великобритании сказалось и на прочности всей империи: рос дефицит во внешней торговле, все больше ее доминионов смотрели в сторону Америки, откуда шли инвестиции. Конкуренция между странами-«кузенами» привела к настоящей торговой войне между ними, которая поглощала ограниченные финансы Лондона. Но американский капитал все же проникал в страны Содружества, и экономика Великобритании, отраженная во внешнем долге, все более зависела от США.
Именно это обстоятельство вынудило английское руководство в целях выигрыша времени и камуфлирования своей слабости начать активно выступать за разоружение. Отсюда было всего полшага до уступок Германии.
Нью-Йорк вытеснил Лондон из Латинской Америки и теперь стремился дожать Англию в Тихоокеанской зоне, где, кстати, сталкивался с интересами Японии. Америка вкладывала деньги по всему миру, включая даже Германию и Италию.
В этих условиях сталинской группе, стремившейся защититься от Германии системой коллективной безопасности, явно не повезло. Лондон, выступавший старшим партнером в отношении Парижа, не желал конфронтации с Берлином. Английский премьер Невилл Чемберлен хотел, как саркастически заметил Черчилль, «ехать на тигре».
Пожалуй, во всем мире только у руководителей СССР, Германии и Японии было четкое представление о грядущих испытаниях.
Двадцать девятого июля Чемберлен сказал советскому послу Майскому, что хочет «сесть за один стол с Гитлером и карандашом пройтись по всем его жалобам и претензиям». То есть попробовать договориться.
Вряд ли это была ошибочная мысль: тогда все, включая Сталина, надеялись договориться. Но при этом Сталин не сомневался, что войны не избежать.
