Мать стоит посреди кухни, при виде меня хватается за сердце, тарелка из её рук выскальзывает и разбивается. Из комнаты слышен недовольный голос отца:
– Что ты опять разбила?
Но вместо ответа мать кричит:
– Вилли!
– Что Вилли? Прислал письмо?
– Вилли, – опять кричит мать и бросается мне на шею.
Отец, не выдержав её криков, медленно выходит на кухню. Видит меня, руки у него трясутся, из глаз текут слёзы, и он говорит, едва сдерживая волнение:
– Вилли, сыночек.
Я оставляю мать и прижимаюсь к нему. Он больше не может сдерживать себя и рыдает. Я глажу его по голове и говорю:
– Па, я же вернулся. Па…
Ему нужно время, чтобы успокоиться. Мать говорит, кивая на него:
– Он всё время слушает радио и читает газеты.
Отец держит меня за руку, чтобы убедиться, что это не сон. Слёзы то и дело льются из его глаз. Он спрашивает, заглядывая мне в лицо:
– Когда возьмём Сталинград?
Я не знаю, что ему ответить. Сказать правду и разрушить его мир? И я говорю:
– Скоро.
И добавляю:
– Примерно через месяц.
– Месяц? – удивляется он.
Он не хочет верить. В его голове пропагандисты сделали кашу. Он никак не может переварить мой ответ. И повторяет, как заевшая пластинка:
– Месяц, месяц!
И встревожено говорит нам:
– Месяц.
Мать решает, что мы должны погулять. Это успокоит отца. Мы выходим на улицу. Слева отец, справа мать.
Я не замечаю её морщин. Мне кажется, она не меняется. Отец по сравнению с ней глубокий старик. Он хорохорится, но я понимаю, с каким трудом ему даётся эта лёгкость.
Мы часто останавливаемся, он наклоняется и массирует больные колени. Ходить ему всё тяжелей. Но он гордо вышагивает рядом, как бы говоря всем:
– Мой сын герой.
И смотрит на всех так, словно он получил железный крест.
Родители гордятся тобой, родители счастливы. Все невесты города твои, выбирай любую. Женихов с каждым днём всё меньше. Их нет, их почти нет. Многие убиты. Траурные объявления в нашей городской газете стали обыденностью. И всё молодёжь, молодёжь… У них не было никакого желания умирать. Что они испытали в своей короткой жизни? У них, как и у меня, были планы на будущее.
Мать моего одноклассника, фрау Шмит, узнаёт меня, хватает меня за локоть и говорит:
– А моего Ульриха убили. Мне вернули письмо на фронт с пометкой: «Пал на поле чести».
Она роется сумочке, достаёт фотографию и показывает мне:
– Вот фотография его могилы.
Если б вы знали, фрау Шмит, сколько я перевидал таких могил, но сочувственно киваю головой. Она бережно убирает фотографию в сумочку и спрашивает:
– Ты не встречал его там, в России?
Я смотрю в её выгоревшие глаза. Ей ничего не надо. Она просто прикоснулась к тому, к кому прикасался её сын. И это согревает её.
– Нет, фрау Шмит, Россия огромна.
Я спешу дальше, а она стоит и теребит ручку сумочки.
Ульрих, толстяк Ульрих. Тогда я потешался над твоей полнотой, теперь мне искренне жаль, что тебя нет на этом свете.
Фрау Шмит замечает идущую по своим делам кошку. Забывает обо мне, наклоняется и, приговаривая, гладит её:
– Пошли ко мне. Я дам тебе молока.
Но ты жив Вилли Хейндорф, ты в отпуске, ты дома, все восхищаются тобой и относятся с уважением. Первыми протягивают руку и радостно восклицают:
– Здравствуй, Вилли.
– Как ты возмужал, Вили!
– Как дела на фронте?
И я отвечал фразой, которую, кажется, выучил по дороге сюда:
– Да, война в России – это война.
Даже те, кто недавно презирал и ненавидел меня, кланяются и улыбаются.
Вот она идёт навстречу со своим отцом.
Ах, Хелен, когда-то я был влюблён в тебя. Но что я видел в твоих глазах, кроме презрения? Что? Теперь ты сама любезность. И осторожно пальчиками трогаешь рукав мундира, как бы стучишься в закрытую дверь.
Пару лет назад я бы прыгал от счастья от этого прикосновения, но теперь мне всё равно.
Твой отец, не знавший, как меня зовут, вдруг выучил моё имя и бодро говорит, выпятив вперёд свой круглый животик:
– Вилли, ты стал настоящим мужчиной. Заходи вечером, потолкуем. Попьём пивка или ещё чего-нибудь покрепче.
Он подмигивает и кивает на свой двухэтажный особняк в конце улицы и, посмотрев на дочь, добавляет:
– Хелен будет рада.
– Я постараюсь, – успеваю я только сказать.
Мать с отцом тянут меня уже дальше. Мы переходим на другую сторону.
Господина Циглера никто не любит. Это он сказал фрау Шмит:
– Сейчас нужно много работать, а хорошо есть мы будем после войны.
Это слышали многие и приняли на свой счёт. Его совет относится ко всем, но только не к нему.
Господин Циглер любит поесть и не понимает церемоний по отношению к другим. Но не стерпит этого по отношению к себе.
Он приходит вечером и чуть ли не силой тащит меня к себе. Мать не хочет меня отпускать. Но он говорит:
– Ничего с ним не случится, фрау Хейндорф. Посидит часок у меня в гостях и вернётся домой. У нас в городе, славу богу, не стреляют.
Я иду рядом с ним. Теперь он выступает важно, словно говорит всем, кто нам встречается:
– Вот веду фронтовика к себе домой. После солдатского пайка надо же угостить парня.
