А многие из стоявших на трибуне, гражданских и в погонах, попали в разбомблённый Сталинград в первый раз. И к этой победе имели очень-очень косвенное отношение, если не сказать никакое. Но каждый из них, наклоняясь вперёд, говорил так, что казалось, что это он, он отстоял Сталинград и победил Паулюса.
Комармии с ненавистью смотрел на тыловую шушеру в погонах и без них. А что делать, не скинешь же их с трибуны. А ещё больше его раздражало, что слова, которые они вытягивали из себя, должны обозначить их важную роль в этой победе. Вдруг захотелось, чтоб грохнул снаряд и вся эта шелупень разбежалась, как крысы с корабля. Они, выступив, широко улыбаясь, неискренне поздравляли друг друга.
Иногда казалось, что их интересуют не люди, стоящие перед ними, не то, что они им говорят, а корреспонденты, которые без остановки фотографировали трибуну и стоящих на ней и что-то записывали, словно их судьба зависела не от того, что они делали или не делали, не от того, что они сказали или не сказали, а от того, что о них напишут в газетах.
Народ, уставший стоять, ждал, чтобы это поскорее всё закончилось и можно было разойтись по своим местам и там, у тёплой печурки, осмыслить или поговорить с соседом, с которым они-то и громили фашистов, долго ли продлится война и сколько им ещё тянуть эту врезавшуюся до крови в их спины лямку.
Митька, держа Нюрку за руку, бегал с места на место, но люди подмёрзли – зима всё-таки – и, притопывая, не обращали ни на кого внимания.
Митька понял, что везенье кончилось, и потащил Нюрку обратно. Она была возмущена глупостью Митьки, который зря протаскал её за собой по морозу, но ему ничего не сказала, вспомнив про сахар, оставшийся лежать на столе.
Японцы забыли, кто разбомбил Хиросиму и Нагасаки, немцы забыли, кто разбомбил Лейпциг, англичане – кто разбомбил Ковентри. Но мы-то помним! Помним, кто разбомбил Сталинград. За них, за себя. Мы помним! Должны. Должны, помнить, иначе грош нам цена.
