«Вождь» часто обращался к теме своего культа. В беседе с Л. Фейхтвангером он возложил ответственность за этот культ на необразованные массы. В письме к Разину — на незадачливого полковника. В 1938 г. он даже писал в Детское издательство: «Я решительно против издания «Рассказов о детстве Сталина».
Книжка изобилует массой фактических неверностей, искажений, преувеличений, незаслуженных восхвалений. Автора ввели в заблуждение охотники до сказок, брехуны (может быть, «добросовестные» брехуны), подхалимы. Жаль автора, но факт остается фактом.
Но это не главное. Главное состоит в том, что книжка имеет тенденцию вкоренить в сознание советских детей (и людей вообще) культ личностей, вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно. Теория «героев» и «толпы» есть не большевистская, а эсеровская теория. Герои делают народ, превращают его из толпы в народ — говорят эсеры. Народ делает героев — отвечают эсерам большевики. Книжка льет воду на мельницу эсеров, будет вредить нашему общему большевистскому делу.
Советую сжечь книжку.
И. Сталин»[98]. Число проявлений фарисейства велико. Таковы декларации: «Сделать все колхозы большевистскими, а колхозников — зажиточными», «кадры решают все», «наиболее полное удовлетворение постоянно растущих потребностей», мифы о «добровольной подписке на займы», самой счастливой в мире советской молодежи, «монолитном единстве», «всеобщем одобрении» («по просьбе трудящихся»). Как связать следующие сюжеты обществоведения и пропаганды тех времен, во многом сохранившиеся до сих пор: после принятия конституции 1936 г. стали резко осуждать непрямые выборы как буржуазные, антидемократические, но сохраняли таковые в партии; говорили о «морально-политическом единстве советского общества» и одновременно о бесчисленных «врагах народа». Противоречила здравому смыслу официальная версия рекорда Стаханова. В действительности 14 норм вырабатывала бригада из 3–4 рабочих, а не один забойщик. Любому человеку, чье сознание не было поражено авторитаризмом, суждения о вкладе Сталина в марксизм-ленинизм, о роли Сталина (или Брежнева) в войне представлялись несуразными. Ложны все сталинское освещение прошлого, вся история партии, начиная с I съезда РСДРП, значение которого по существу было сброшено со счетов; история революционного и демократического движения в России, которое представлялось чрезвычайно обедненным; история российской монархии, российской буржуазии. Среди приемов фальсификаций — плагиат, присвоение трудов зарубежных историков; прямые подлоги; отбор лишь выгодной режиму информации; отказ от научного анализа, аргументации, замена их грубостью. Широко прибегали Сталин, его последователи и к такому приему: то или иное мнение «вождя» объявлялось «аксиомой большевизма», «дальнейшая разработка» его объявлялась ересью. Тезис «всем известно» в устах Сталина и его присных звучал как запрещение каких-либо сомнений[99].
Видное место в этом арсенале занимает формула умолчания в самых разных ее проявлениях. Запрещали публиковать те или иные источники, авторские работы, даже не угодные властям произведения классиков марксизма-ленинизма. Такова работа Маркса «Разоблачения дипломатической истории XVIII века», касавшаяся, в числе прочего, внешней политики царизма, его международной роли, корней этой политики, методов дипломатии[100].
Запрещались труды лиц, объявленных одиозными. При Сталине в их число входили в первую очередь почти все соратники Ленина, целые группы деятелей науки, искусства. При Хрущеве — Сталин и многие из его приближенных. Некоторые наиболее ретивые проводники этой формулы изымали имя Сталина отовсюду, вплоть до того, что Сталинградская битва и сталинградское направление стали называть «волгоградскими». При Брежневе — Хрущев и его соратники, при Ельцине — Горбачев. Вся наша история буквально пестрит такими пропусками. Даже самые добросовестные из ученых считали нравственным обойти молчанием то, о чем запрещалось писать правду. Возник длинный ряд запретных тем, обусловленных не столько идеологическими соображениями, сколько просто произволом влиятельных лиц.
