Тогда, зимой 53-го, у нас часто играли в карты. Засиживались допоздна. Я любила смотреть на карточную игру и радовалась, когда приходили знакомые. Знала бы я, что люди так подавляли страх, стремились дожить до завтрашнего утра: аресты обычно происходили в третьем часу ночи. На бабушку, которая меня забирала к себе на два-три дня, я сердилась: не хотела идти, упрямилась, мне и дома было хорошо. Теперь понимаю — не хотели, чтобы при мне арестовали папу, за ним уже давно ходили топтуны. Или надеялись уберечь от детского дома. Хотя разве можно было оградить кого-нибудь, даже ребенка, от слепой воли бога-параноика. Невиновных не было, а я-то уж тем более с момента моего появления на свет — еще бы, «внучка врага народа».
И вот — бог умер.
В начале марта 1953 года я жила с мамой в «Пахре», поправляясь после очередной кори или свинки. Помню атмосферу общей тревоги, приглушенные голоса. Неожиданно из Москвы примчался папа. Серый мартовский денек. Перед роскошными колоннами дома отдыха — грузовик. В открытый кузов до отказа набиваются люди, торчат их черные плечи и шапки. Едут в Москву прощаться с Вождем, а мы остаемся.
Когда я вернулась в школу, учительница Марья Федоровна дала мне ответственное поручение — вырезать из газет и журналов фотографии похорон Сталина и наклеить их в альбом, чтобы весь класс мог смотреть. Альбом вышел очень красивый — скрепленный красно-черной траурной ленточкой, завязанной бантиком.
