- Сидел я как-то в 'парной', дело мне, а не костюм шили, вместе с одним кренделем, - начал он рассказывать заметно изменившимся голосом, таким расхлябанным что ли, сложно передать словами манеру и интонации. - Так вот, крендель тот запарился заиметь два высших образования, да и вообще знатный головастик, иным не чета. Чужими миллионами ворочал, да только крыша была у него худая, - Боров зло усмехнулся. - Сдали его те, кому он долю щедрую отстёгивал, ну и легавые захотели прибрать его и не только его лавэ. Вот только не на того напоролись, он их полгода водил кругами за нос вокруг трухлявого пня. Те всё же поняли, что их подло дурят, захотев надолго закрыть его по тяжелой статье. Но и тут он их сумел провести, да и адвокаты у него были весьма дорогие, развалили в суде шитое гнилыми нитками дело. И вот пока та бодяга тянулась, мы с ним делили одну камеру, чеша языками от скуки. Эх, хорошее время было... - Боров снова приложился к фляге, после чего передал её Вано, а затем и Геваркадзе.
- Так вот, тот крендель рассказывал мне о том, на какие подгруппы делятся все люди. И как по мелким внешним признакам людишек быстро распознать, кто есть кто, и кто о чём думает, - после выпивки и лёгкой закуски рассказ продолжился. - Для каждой подгруппы есть определённый набор качеств, черт характера и всё-всё-всё, что красит человека в какой-то цвет. Ту самую масть - если так выразиться. Крендель утверждал, что это исключительно врожденное, свойство души и всё такое, от родителей и воспитания почти не зависит, хотя может удачно маскироваться. Такой внешний слой косметики, которая легко смывается первым же дождиком жизненных неприятностей, - слушая его, я легко вспоминал случаи из реальной жизни.
Сколько было людей, которые резко менялись, стоило лишь измениться внешним условиям? Порой открывались лучшие черты человечности, но куда больше случаев, когда в прошлом респектабельный и добропорядочный гражданин вдруг превращался в редкостную мразь.
- Наверное, 'низовых' вы все прекрасно знаете, - фыркнул Боров. - Крендель называл их 'Холопы'. Мужики, крестьяне, быдло... однако они тоже делятся, как и все прочие на две неравные подгруппы. Батраки и Кулаки. Главной их особенностью он считал отношение к знаниям, а именно её отсутствие. Холопы учиться принципиально не хотят. Даже из-под палки. Освоят два притопа три прихлопа и им хватит. Однако ими легко манипулировать через 'традиции', - усмехнулся он. - Они сами с этими традициями и носятся, ни хрена толком в них не понимая. И даже те самые 'Кулаки'. Помните расфуфыренных петухов в малиновых пиджаках? - Слушатели дружно кивнули. - Они те самые 'Кулаки' и есть. Разбогатевшее за чужой счёт обыкновенное быдло! Но их век благоденствия был недолог... - ехидная ухмылка расплылась на его лице.
Я тоже вспомнил те, уже подзабытые времена. Времена малиновых пиджаков. Которые очень быстро закончились, а их носители, пиджаков, то есть, куда-то пропали. Наверняка кто-то из них позже удачно перекрасился и сохранился, но большая часть явно отправилась отдыхать по кладбищам.
- Что про них всех можно сказать? - Борова просто распирало от чувства собственного превосходства над той самой категорией. - Учиться не хотят, отдыхать не умеют. Зато могут пахать как лошади с утра до вечера, но никогда не бывают довольными. Всё им мало, а в их бедах всегда кто-то другой виноват. Умные среди них тоже попадаются, но редко. Зато вполне терпеливы и именно на них - по словам того кренделя, зиждется всё общественное благополучие. Они как обширные корни дерева, без которых ему не вырасти и не выжить. Именно потому мы и должны уважать мужика, позволяя ему своим трудом достигать достаточного благополучия. Достаточного по нашим меркам благополучия, понятно. Но и прессовать мужиков нужно с умом, если сильно перегнуть палку, то они могут взбунтоваться, забыв о ценности собственных жизней. И тогда они способны разрушить всё, что их и нас окружает. Нам такого точно не надо... - выдохнул рассказчик.
Я же мысленно представил себя именно таким вот 'мужиком'. Хотя мне как раз нравится учиться, да и отдыхать я умею, думаю, что умею. Но если кто-то попытается меня жестко 'прессануть', велик шанс срыва, когда я посчитаю справедливую месть гораздо выше собственной жизни.
