Шарлотта представляет себе бегущую стену. Стена, разумеется, круглая, поэтому вместе с ней приходится бежать всему городу. Волочиться по земле, в беспорядке прижавшись к задней части крепостной стены. Зрелище изумительное. Шарлотта старательно проглатывает привидевшуюся картинку и свой восторг по этому поводу: на помост уже выходит Джанпаоло Бальони — кланяется молча, гладит свою лютню по крутому боку… и мелодия срывается и летит.
«Пойдем со мной и заживем, любясь, как голубь с голубком, среди лугов, среди дубрав, среди цветов и горных трав…» Не стоит петь такое чужой невесте. Да так весело, да под такую музыку — мелодии Шарлотта не знает, но если это и пастораль, то не горный луг, а сельская ярмарка…
Но позвольте… про птиц, поющих мадригалы водопадам, она уже где-то слышала. И про постель из розовых лепестков, и про одежду, вышитую листами мирта. Не в том порядке, не с этой мелодией и, кажется, на другом языке, но… нет, память ее не подводит, потому что и в пестрой толпе слушателей кое-кто морщится и поднимают брови. Что ж это был за язык — точно не наречие полуострова, потому что супруг тоже в недоумении. А! Вот человек, который не задумался, не пытается вспомнить, а, кажется, с трудом сдерживает смех. Нет, не сдерживает. Просто смеется очень тихо. Секретарь альбийского посольства… конечно же! Нет, это просто неприлично — такие шутки в присутствии дамы из Каледонии.
Шарлотта наклоняет голову и очень пристально смотрит на сэра Николаса. Тот едва заметно кивает. Он вступает первым, на аурелианском, и вот этот-то вариант песенки, еще пару лет назад завезенной в Арморику из Лондинума, они знают оба. Перевод плох, но чтобы понять, насколько он плох и слаб в сравнении с оригиналом, нужно знать альбийский. А зрители могут насладиться тем, как двое из присутствующих подпевают участнику турнира. Разница между тем, что поет Джанпаоло, и тем, что выводят Шарлотта с господином Трогмортоном, конечно, есть. Но не так уж и велика.
Благодарение Джанпаоло — у него хватает выдержки не перестать петь, не перестать играть.
А на последнем куплете он присоединяется к послу с герцогиней, и теперь три голоса звучат слитно, поют одно и то же. Ведет сэр Николас. Голос небогатый, но очень приятный, и слух хороший. Нахал Бальони берет вторую партию, оттеняя и развивая то, что поет альбийский посол. Шарлотта просто подпевает, четко выговаривая слова:
Последний аккорд. Молчание. Несколько удивленная публика пытается понять, что же она только что слушала. Супруг улыбается краем рта. Негодяй Бальони кланяется Карлотте и говорит:
— Прекрасная пастушка, увы… уже отдала свое сердце. А что говорят голубки, когда они знают, на чью руку сядут — и рука эта вовсе не принадлежит пастуху? А вот что.
Лютня снова ложится в руки и опять летит с возвышения ярмарочный мотив, только не страстный, а насмешливый.
И в этот раз он поет на альбийском. То ли не успел перевести — то ли не собирался. И даже акцент песню совсем не портит.
Публика очень медленно соображает, что же тут произошло. Альбийский знают не слишком многие, но интонация достаточно выразительна, чтобы понять: пастушку дали от ворот поворот. Постепенно на лицах возникают улыбки. Закончив, Бальони еще раз кланяется — трижды: даме, суду и зрителям, — возвращается на скамью. Доволен по уши. А что ж ему не быть довольным? Вы меня разыграли — так и я вас разыграл. В честь дамы — спел. И даже историю кое-чьего сватовства к ней воспроизвел. И попробуйте придраться.
И сэр Николас тоже доволен. Неумеренно как-то доволен… а впрочем, он, наверное, знает автора — и, вернувшись в Лондинум, сможет рассказать ему прелестную историю.
Шарлотта в легком недоумении: выбирать придется из троих… если изгнать с позором Бальони, то и Санта Кроче тоже придется гнать, а его еще поди поймай на том, что он воспользовался чужой помощью. Марио, золотая птичка, понравился публике… и не все поймут придирки госпожи герцогини: такое не объяснишь, это просто слышать надо. А Жан… Жан отличился на свой лад.
Положение затруднительное, а решать ей. Возлюбленного супруга не спросишь: на Суде Любви председательствуют дамы.
