Позавчера днем, после ночной попытки штурма, после объявления о казни пленных, зрителей хватало, и здесь, и под крепостной стеной, на которой выставили еще два десятка. Здесь — больше. Многие хотели посмотреть, как будет умирать северянин. Что ж, посмотрели. И послушали. Позавчера, вчера… а сегодня он уже молчит.
Зато теперь говорит епископ.
Сейчас перед епископом — от силы сотня слушателей, пожалуй, поменьше даже. Позавчера, когда казнимых только привязывали к крестам, зевак было впятеро больше. Тогда епископ тоже проповедовал. Недолго. Почти голый человек, распятый на среднем кресте, затеял с ним богословский спор… и, наверное, победил бы, да только епископ удалился, плюнув в сторону презренного еретика. Лучшего аргумента у него не нашлось.
Арнальд жалеет, что позавчера отец устроил скандал в магистрате. Батюшка сказал, что не позволит своим людям участвовать в богохульном непотребстве, и запрещает им вставать в охранение на площади или на стене. Жаль. Младшего сына командира городской стражи знал весь полк. И он знал весь полк. Можно было бы ночью подняться на стену. Или подойти к этим вплотную.
— Мы бессильны против молний и грома небесного, — возвышает голос человек в белом и золотом, — как и должно быть, ибо это орудия отца нашего, воле которого не должно противиться. Но ересь, хоть и является детищем отца лжи, состоит из того, что доступно нашей воле — из заблуждений и людей. Заблуждения следует опровергать словом и запрещать силой закона… но что делать с людьми? Так спрашивают слабые души, согрешая в сердце своем, делая вид, что неизвестна им воля Божья. Ибо разве не сказано в «Песни песней» «Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвете»? Что же сделает виноградарь с лисой, когда поймает ее? Неужто выпустит обратно в поле? Или все же повесит на ограде своей, на страх прочим разбойникам?
Если земледельцу дозволено защищать свои лозы — то разве не с вдесятеро большим усердием следует оборонять вертоград Божий? И если за изготовление фальшивой монеты карает власть кипящим маслом и расплавленным оловом — то не во сто ли крат против того следует воздавать тем, кто покусился подделать Слово Господне — хлеб наш в жизни и вечности?
Отца не арестовали только потому, что половиной ночной победы город был обязан ему. Это старший Делабарта придумал, как и где расставить ловушки, и, главное, это он заставил алхимиков, красильщиков и постановщиков мистерий работать вместе, изготовляя и изобретая на ходу фейерверки, шумовые и световые заряды для пушек, прочие неприятные для кавалерии сюрпризы.
Отца не арестовали, его полк не встал в караул… Отец всегда был таким, угрюмо думает Арнальд Делабарта, бывший капитан армии Марселя. Из армии Арнальда уволили в день возвращения. Не за то, что побывал в плену. За то, что глупо потерял шестерых. Арнальд не спорил: виноват. Виноват по уши. Только неправильно, что ему больше нечего делать в армии. Командовать — не надо, так сказал отец, уточнив, насколько плохой из младшего сына вышел командир. Но… есть и другие дела, а драться он может, уже может: лубок сняли четыре дня назад. Рука еще болела, ослабла за время ношения повязок, но шпагу он держать мог. Если потерпеть.
Человек, который сломал ему руку, висел на среднем кресте. В сознании.
Человек, который провожал его из ставки, висел рядом, справа. Арнальд надеялся, что он все-таки уже умер.
— Те, кто не желает быть сыновьями Господа Нашего — рабы Диавола. И будь они лисами в винограднике нашем или львами, рыкающими за оградой, но не убоимся мы зла и воздвигнемся против них мощью Господней, и сразим их — и откроем их сущность всему свету. Рабы они, лукавые и нерадивые — и каждого из них ждет смерть рабская, а за ней смерть вторая.
…смерть рабская…
Слова вырывают из молитвы, из сосредоточения и забытья — такие они смешные, глупые и нелепые. Как тот, кто их произносит. Смешной, глупый, нелепый человечек, достойный жалости. Даже он. Особенно он. Жаль только, что потревожил, разбил светлый прозрачный покой, уже окруживший Габриэля, и вернул на площадь, к мухам, которых не сгонишь с лица. Самое омерзительное — мухи и слепни. Гадкие грязные твари, а руки привязаны к перекладинам, и не смахнешь же.
Да и нет давно тех рук. Сначала была боль, потом онемение, теперь уже ничего. Плечи, вывернутые под собственным весом, тоже не чувствуются. С ночи. Осталось, кажется, только пересохшее сорванное горло, да лицо, опухшее под солнцем так, что кажется — прилепили кусок мяса. И под ним зудит, ползает, жалит… мухи. И глупости проповедующего.
Очнулся. Всплыл.
Значит, еще рано. Значит, еще мало.
Что ж, Господу виднее.
