— Вы? — смеется де Рубо, — Дени, да вы бы с места не стронулись без приказа. Нет, — генерал вскинул ладонь, — вы сделали, что сделали. Вы выполнили распоряжение, которое должны были нарушить, и выполнили с радостью. Это ваше. Но устроили все это не вы, а я. И я был бы счастлив, если бы это произошло по названным вами причинам. В конце концов, злоба, это… естественное чувство в данных обстоятельствах. Со мной, видите ли, случилось нечто худшее. Я их даже не ненавидел. Мне было неприятно, Дени. Просто неприятно, что эта плесень дышит, ходит по земле, имеет образ человека. Это следовало немедленно исправить. И я был совершенно уверен, что поступаю не просто правильно, а в соответствии с… ну, вы понимаете.
— А для Его Величества так и есть, — отвечает де Вожуа, потом сам соображает, что сказал, и захлопывает рот.
Дело не в том, что его услышали — генерал не предаст, дело в том, что он сказал. И в том, что знает — сказал правду.
— Значит, вы тоже считаете, что я убийца, но не сумасшедший. Спасибо. А что до остального, Дени… я теперь думаю о последствиях. И о том, как примут эту высочайшую трактовку наши друзья с севера. — Кажется, последняя статуэтка.
— Как руководство к действию, — пожимает плечами Дени. — Они и раньше считали, что убивать надо всех подозреваемых, а невинных Господь отличит и к себе приберет.
— Мне очень хотелось бы знать, понимает ли это Его Величество… но вас он принял, а меня нет.
— Его Величество сегодня днем велел мне начать строить церковь в память тех погибших, всех, без разбора веры. А нынче вечером назвал вас образцом для подражания. Я не знаю, господин генерал, что на уме у Его Величества…
— И я не знаю. Написать ему, во всяком случае, мне ничто не мешает. Никогда не думал, что мне придется снова толковать слова «не надейтесь на князей» буквально. — Нет, вот это последняя. Бахус с виноградной гроздью размером с тыкву-переросток. Туда им и дорога…
Король все равно не зачитает письмо вслух при большом скоплении народа. Поздно, слово произнесено, вылетело — и кто, кроме генерала, собирается его ловить? Никто. В Марселе — и то на де Рубо готовы молиться за те корабли. Милостивый господин генерал, покарал самых отъявленных виновных — и Господь подтвердил, что они виновны — а остальным дал возможность раскаяться. Дал грешникам шанс спасти души. Так это теперь и запомнится, пиши или не пиши…
Боже ж ты мой — а ведь генерал и правда рассчитывал, что это дело будут рассматривать и рассмотрят не в его пользу. Конечно, ничем особенно дурным разбирательство для него кончиться не могло, особенно в виду нашей неудачи, недостаточной удачи на севере — но он ждал, что вещи будут названы своими именами.
Это ведь было бы полезно. Отделить грешное от праведного, разумное от неразумного, нужное от излишнего. Не карать, но хоть вслух назвать то, что происходило — бесславным делом, бессудным убийством, которому не должно быть места на арелатской земле. Хотя бы и простить, но назвать вину — виной. Чтобы все, кто способен слышать, услышали и запомнили.
А вышло — наоборот. Если это отзовется, а отзовется же, и наверняка какой-нибудь полной гнусностью, генерал будет считать, что виноват — он. Потому что он спустил лавину.
Дени не будет спорить, кто виноват — знает, кто. Он сам. Генерал все правильно сказал: этот приказ выполнять было нельзя. Нужно было отказаться, и объяснить, и привести де Рубо в чувство — не может человек столько месяцев всех держать и сам держаться, не железный же он. На то и люди вокруг, чтобы помочь, если нужно — только вот из де Вожуа паршивый вышел советник… Устроить все-таки суд надлежащим порядком, стравить злость солдат на аурелианцев, собирающихся атаковать…
Да что теперь — поздно. Остается только исполнять свой долг, и помнить, как все было на самом деле, и не верить никому, кроме собственной памяти, и стоять на своем. И называть — всегда, при короле, при магистрате, при ком угодно, — случившееся резней и никак иначе. Как Мадлен Матьё.
И сводить к ней генерала. Поужинать.
Короли бывают одиноки, наверное. Но они почти не бывают одни. Свита, охрана, служители — как воздух. Замечаешь, когда их нет. Находиться в спальне одному даже не роскошь — невозможность. И тем более странно проснуться в чужом городе, в набитом людьми доме с ощущением: ты один. Вокруг никого, совсем никого. Пусто. Еще более странно при этом видеть — глаза легко привыкают к темноте — дежурного пажа, спящего на раскладной кровати у камина. Видеть и одновременно чувствовать и знать: ты один.
