— Зачем вы пересказываете мне то, что я позавчера писал вашим последователям? — Доской не поможет. Хотя очень хочется. Но бесполезно — значит, и хотеться не должно. — Кстати, Его Величество — может быть, и плохой король. Пока непонятно. Но зато чертовски удачливый. И еще он хороший человек. Что везде и всегда было бы только несчастьем, но не у нас и сейчас… да и не в ситуации, когда никто не покушается на его право власти на деле, совершенно никто.
— Я не дам слова, что это положение вещей не изменится, — пожимает плечами наследник престола. — Потому что он и правда плохой король, можете мне поверить.
Де ла Ну совершенно не склонен в это верить. С него вполне хватает убежденности в том, что из герцога Ангулемского вышел бы лучший король, чем из его кузена. Но «плохой» и «хуже» — совершенно разные вещи. Людовик добр. Это большой недостаток для монарха, но не сейчас, не после сорока с лишним лет правления предыдущего Людовика. Восьмого короля сего имени будут любить за отходчивый нрав, простоту и доброту. А господин герцог ухитряется довести до поросячьего визга даже самых преданных сторонников. Правда, и теряет их, на самом деле, очень редко. Потому что Его Величество добр. Зато герцог Ангулемский знает, что делает.
А, в общем, вся загвоздка в том, что герцог считает неправильным положение вещей, при котором он должен подчиняться тому, кто уступает ему практически во всем. Он мог бы согласиться с тем, что на троне сидит не он, а кузен, согласиться с радостью — пусть другой принимает парады и отбывает часы на церемониях, — если бы только кузен Луи в свою очередь согласился признать: Клод умнее, сильнее и дальновиднее. Именно он — подлинный правитель, а не мягкотелый толстяк, волей обстоятельств оказавшийся на троне. И все было бы хорошо. Только Людовика не устроит такая идиллия. Да и кого бы на его месте устроила? Но из-за этого, только из-за этого, ничего не произойдет. Никогда. Де ла Ну даже не уверен. Он знает.
С того самого времени, как сам обнаружил, что молодой адъютант… капитан… и уже полковник обогнал его на три корпуса, знает — впятеро больше, умеет — нет, уже не вровень, вровень умел годом раньше, а думает так, что де ла Ну за ним не угнаться и галопом. И ни малейшего желания выкинуть генерала из седла при том в молодом таланте не наблюдалось. Хотя совершенно ясно было, как в нем это желание посеять и вырастить: начать мешать делать то, что принц считает нужным, и не по необходимости, не останавливая за шаг до ямы, а так, чтобы проявить свою власть.
Вот это — подействует. Вызовет раздражение и желание убрать помеху. А дальше начнется расчет цены. И пока баланс не сойдется, источник неприятностей будут обходить на повороте, обкладывать подушками, вводить в заблуждение — но не тронут и пальцем.
— Скажите-ка, герцог, почему вы так поздно затеяли заговор против покойного Людовика? — Раньше не спрашивал, не задумывался — да и не к чему было. А теперь кажется, что Валуа-Ангулем вовсе не собирался мстить, это было лишь объяснением для ведомых. На самом деле покойный Живоглот ему начал мешать…
— Я все ждал, когда вы спросите. Потому что тот заговор, из-за которого я стал главой семьи в семь лет, существовал на самом деле. Да, да. Представьте себе. — Франконский военачальник уже успел пожалеть, что шарахнулся из мнимого окружения. — Откуда я знал? Я попросту слышал. Все происходило у меня над головой. Тихий ребенок, кто на таких обращает внимание? Отец был прав, и если бы он преуспел, все бы много от того выиграли, но, согласитесь, я не мог ставить дяде это дело в счет. Он защищался.
— Значит, все-таки стал мешать, — вслух говорит де ла Ну. — Больше, чем тогда на севере?
Герцог во всей своей красе, думает хозяин про себя. Наемные убийцы, в том числе с франконской стороны, ему не мешали, подкупы в его полку не мешали, засады и отравители не печалили — а вот то, что Людовик оказался никудышным стратегом и во внешней политике громоздил глупость на глупость, вспомнить тот же Арль, да оставался бы он еще сто лет арелатским, начало раздражать. Как и многое другое.
— Что вы. На севере было весело, вы же помните. Но конечно… наверное, и я повзрослел.
— Не верю, — качает головой де ла Ну. — Вы по-прежнему ездите в одиночку.
Старая шутка, и начало у нее было совершенно не смешным.
С этой историей, как и со многими до нее, разбираться пришлось уже задним числом. Конечно, за не то вторым, не то первым наследником престола присматривало множество глаз и своих, армейских, и королевских — вполне честных, и принадлежавших епископу Дьеппскому, но леса северной Аурелии не всегда покровительствуют наблюдателям, а объект наблюдения предсказуем только в одном смысле — рано или поздно его потеряют.
Его и потеряли — а искать не пришлось, нашелся сам, вернулся с пакетом, и на обычно бесстрастном и безвозрастном лице лучилось ироничное удивление.
— Никогда не слыхал о наемных самоубийцах… — Господин капитан слегка озадачен, должно быть, в том полку, куда он ездил, ему поведали новую шутку или показали головоломку.
