Дзержинский же, как под впечатлением от самого Троцкого, так и в результате действия «балтийского чая», который использовался как стимулятор при ведении многочасовых допросов, находился, во-первых, в состоянии эйфории от встречи со Львом, а, во-вторых, постоянно был занят следствием, допросами и репрессиями. Хребет мятежа был уже перебит чекистами, и сейчас Феликс Эдмундович, немного поспав, направлялся к Сталину.
Дзержинскому доверять было можно, хотя он и поддержал позицию Троцкого по Брестскому миру. Именно позицию, а не Льва как человека. Поддержал потому, что был не против Ленина или боролся за власть, завоевывая авторитет, как позер Левушка, а потому, что был действительно против заключения этого договора с немцами. Дзержинский и настоял на том, чтобы противники заключения этого соглашения воздержались при голосовании. Это было очень важно. Для Дзержинского была важнее Революция, а вот для чувствующего себя барином Льва Давидовича – Власть. Это тоже принципиально.
Когда Железный Феликс вошел в кабинет и, поздоровавшись, сел в кресло, Сталин про себя отметил, что зрачки у Дзержинского расширены, а глаза горят, при этом Яцек был быстр и даже несколько расслаблен. Проходя по кабинету, Феликс Эдмундович чуть было не ударился бедром об угол полированного стола, но быстро и ловко увернулся.
«Под марафетом! Наверное «балтийский коктейль», – определил Коба. – Однако вполне себя контролирует! Значит, к разговору готов».
Иосиф Виссарионович ничего не сказал по этому поводу. Винить Дзержинского было сложно. Зачастую Феликс работал по семьдесят два часа подряд, что без сильнейших стимулирующих средств было просто невозможно, но так или иначе себя он контролировал. «Горел на работе» и знал об этом. Это не могло не вызывать уважения.
Сталин остановился напротив Дзержинского.
Экивоки были бессмысленны. Они в достаточной мере доверяли друг другу. Дзержинский действительно был «Рыцарем Революции», да и вопрос слишком серьезным. Поэтому Иосиф Виссарионович задал вопрос в лоб без всяких предисловий:
– Яцек, ты достаточно хорошо знаешь Льва. Что ты думаешь по поводу Троцкого и вообще всего происходящего?
Дзержинский ответил, практически не задумываясь:
– Мне не нравится вся эта ситуация ровно в той же степени, насколько благоприятное впечатление произвел на меня Лев. Это совершенно не он.
Я думаю, что он специально произвел такой эффект, тонко рассчитав, как это можно сделать. Троцкий известный в узких кругах артист. Возникает только один вопрос. Зачем ему все это надо?
Дзержинский нервно вскочил из кресла и несколько раз очень быстро прошелся вдоль стола. Внезапно застыв на месте, почти прокричал Сталину:
– Он что-то задумал, а самое главное, уже начал претворять задуманное в жизнь! Зачем он нас собрал здесь?! Ловушка нам?! Если нет, то что?!
– Я тоже не понимаю, Феликс! – Воспитанник духовной семинарии, Иосиф думал на чистом русском языке. – Не понимаю! Что случилось с Троцким?
После этого эмоционального всплеска Сталин продолжил более спокойно:
– Троцкий – барин, белоручка, краснобай, позер… И вдруг такая резкая перемена? Почему? Теперь он видит, прежде всего, Революцию. Месяцем раньше – видел только себя в Революции, если еще точнее – Революцию для себя. Что с ним стряслось? Куда делись его чванство и зазнайство? Теперь даже звонкие фразы и лозунги – исключительно по делу. Что думаешь? – Сталин в упор глядел на Феликса Эдмундовича, тот пока молчал, обдумывая сказанное Иосифом Виссарионовичем.
– А откуда в нем появилась эта несвойственная ему ранее человечность? – продолжил Иосиф Виссарионович. – Куда делась безжалостность, жестокость, с которой он подвергал децимации целые дивизии и организовывал концлагеря? Теперь он предпочитает договориться с явными контрреволюционерами. И главное – он с ними договаривается! Все это, заметь, Феликс Эдмундович, для скорейшей победы Революции. Заболел он, что ли?
Дзержинский покачал головой:
– Подожди, Коба. Если он и заболел, то по нему это совершенно не заметно. Он выглядит настолько хорошо, что я уверен, он еще на наших с тобой похоронах насморк схватит.
Мне доложили, что во время движения его поезда в Вятку едва не произошло крушение.
Лев очень сильно ударился головой, разбил затылок в кровь. Доктор диагностировал черепно-мозговую травму и сильнейшее сотрясение мозга. Однако по нему не скажешь этого совершенно.
Сталин на некоторое время задумался над словами Феликса Эдмундовича.
– Яцек, если нет никакой болезни, да и не было никогда, в какую игру тогда Лев играет?
– Совершенно непонятно. Однако кто мешает нам проверить его на вшивость, как русские говорят? – Дзержинский внимательно посмотрел на Наркома национальностей. Сталин усмехнулся.
– Товарищ Дзержинский, ты веришь кому-нибудь?
– Нет, Коба, не верю. Может быть, тебе, но только самую малость, да и это только может быть.
– Вот и я не верю. Доверился – погиб. Доверился Льву Давидовичу – погибнешь еще быстрее. Еще менее я верю в его раскаяние. Как и в то, что это все не ширма, а действительно делается для заявленной Троцким победы революции.
