Несколько удивляет своими предложениями и выводами, но это воспринимается хорошо.
Помню наш разговор и ваше мне напутствие, Владимир Ильич. Ничего похожего не заметил. Троцкий кроме совместной работы ничего не предлагал. Очевидно, что его основная цель – уничтожить Колчака.
Один он с этим не справится. Вот и пришлось ему, видимо хорошенько подумав, отказаться от тех черт своего характера и привычек, которые были особенно неприятны, в угоду делу.
Считаю это очень хорошим признаком. Товарищ Троцкий явно вырос над собой и своими наполеоновскими амбициями.
Дзержинский тоже удивлен метаморфозами, творящимися с «Трибуном Революции», о чем не замедлил мне сообщить, как только мы встретились наедине. Однако, несмотря на свое удивление, Феликс, так же как и я, настроен очень благожелательно.
На него Троцкий произвел сильное положительное впечатление, как своими предложениями, так и проведенной работой. Поначалу Дзержинский посчитал все происходящее какой-то шуткой или ловушкой, но сейчас решил не занимать этим голову и полностью отдался работе.
Тем более что у него ее много, а направление ему указал Троцкий.
Что тоже вызывает уважение к его немного непривычным способностям.
Однако как бы там ни было, помня ваше наставление, буду внимателен и осторожен в выполнении всех его поручений и вообще в отношении него.
Лев Давидович уже лег спать, когда в голову пришла мысль: «Они тебе не поверили. Можешь не обольщаться».
Сознание предыдущего Троцкого подсказывало, что вот так просто, одним, хотя и прекрасным, но спектаклем Кобу и Яцека не проймешь. Речь не о том, что эффект достигнут не был, а о том, что в силу своей недоверчивости, подозрительности и достаточной искушенности в интригах и Сталин и Дзержинский должны были обязательно заподозрить неладное.
– Рано я расслабился, – сказал я себе. – Это только начало. Ну, посмотрели они, удивились, впечатлились, но не более того. Удивить и заинтересовать смог, а дальше что?
Сон как рукой сняло, мысли были ясные и четкие. Я еще немного полежал, потом встал с постели, зажег настольную лампу и, накинув халат, присел к столу.
Воспоминания Льва Давидовича подсказывали, что ситуация очень не проста и скорее всего тем впечатлением, которое он произвел в Перми, он очень напряг и Сталина и Дзержинского.
Именно благодаря произведенному благоприятному впечатлению они должны заподозрить Троцкого в неискренности и в желании осуществить некий замысел, ради которого и был затеян весь этот спектакль.
Рассуждая здраво, странно было ожидать другого отношения от людей, один из которых долгое время принимал участие в экспроприациях на Кавказе, фактически занимаясь бандитизмом, а другой был главным чекистом страны и вот уже более года работал на «балтийском чае». Оба, как профессиональные революционеры-подпольщики, обладали чутьем на фальшь и исключительной недоверчивостью. Учитывая, что зачастую тот же ЦК партии большевиков больше напоминал банку с пауками, нежели руководящий орган, то удивляться атмосфере всеобщей подозрительности было неуместно.
«Но я их точно заинтересовал. – Я поудобнее устроился в кресле. Кресла в поезде остались только в моем купе. – Теперь они обязаны будут проверить, насколько декларируемое мной отношение к ним и подход к работе соответствуют действительности. Коба и Яцек обязаны заподозрить обман и ловушку. Что они будут делать? Они вынуждены каким-то образом проверить меня. Вот только каким?»
Вопрос действительно был серьезным и насущным.
После некоторых раздумий я сделал однозначный вывод о том, что единственный доступный Сталину и Дзержинскому путь – это провокация.
Вариантов было несколько.
Исходя из того, что товарищи по партии абсолютно не обольщались по поводу как личности, так и мотивов, которые двигали настоящим Львом Троцким, они должны сделать предложение, от которого предыдущий Лев не смог бы отказаться.
«Сейчас они не понимают, что происходит, – рассуждал я. – Именно это и должно их напрягать и стать стимулом к какой-то проверке. Непонимание порождает неуверенность, из которой рождается подозрение».
От Дзержинского можно было ожидать любой, самой оглушительной и наглой, в стиле царской «охранки», провокации. Дело с Мирбахом это доказывало. Кроме того, провокация должна обязательно быть направлена на усиление побудительных мотивов Троцкого, с целью их выявления.
Задуматься было о чем. В мотивации Льва Троцкого была достаточно серьезная «каша».
