– Я хочу сказать, что вы, господин штабс-капитан, нашли очень легкий путь решения ваших личных проблем. Вы совершили поступок, и не так важно, правильный он или нет. А теперь, когда пришла пора отвечать за сделанное, вы собрались взойти на эшафот с высоко поднятой головой. При этом убедили себя, что таким образом спасаете свою семью. А вы уверены, что это будет для них спасением? Вы не подумали, что обрекаете их на еще большие мучения? Подумать об этом не пришло вам в голову, Всеволод Андреевич? – Дзержинский внимательно смотрел на офицера, а тот во время этого монолога все ниже и ниже опускал голову. – А теперь получается, что, вывезя вашу семью за границу, что, несомненно, будет сделано, я тоже возьму на себя часть вашей вины перед семьей. А в это время вы, прекрасный специалист, будете бесполезно гнить в какой-нибудь яме. И это вместо того, чтобы решать множество проблем, которые прямо сейчас стоят перед Родиной, вместо того, чтобы направить свои силы и умения ей в помощь в час, когда гибнет само государство. Вместо всего этого вы лишили будущего не только себя, но и своих близких. Своей никчемной смертью вы лишаете этого права и свою страну, – после этих слов Соловьев вскинулся. – И не будем говорить о политике. Мы с вами не в бане. Неужели я неправ, Всеволод Андреевич? Неужели вы действительно считаете себя настолько бесполезным для России? Что же произошло с вами, если вам, русскому человеку, этот вопрос задаю я, поляк?
После этих слов Дзержинский встал и подошел к окну. Он некоторое время постоял возле него, глядя на привокзальную суету, потом обернулся к коменданту.
– У вас есть что сказать мне, Всеволод Андреевич? Хотите помочь себе, своей семье, своей Родине? Я не предлагаю предать, люди придут и уйдут. Я предлагаю вам попытаться найти компромисс, право самому ответить за свои поступки, не перекладывая это на плечи ваших близких. Я предлагаю вам будущее.
– Вы сам Дьявол, товарищ Дзержинский. Что я должен буду делать? – подумав, задал вопрос Соловьев.
– У меня были слишком хорошие учителя, Всеволод Андреевич. Но не будем об этом. Я знаю, что вы прекрасно знакомы с телеграфным делом. Я в этом разбираюсь плохо, но думаю, что в сообщениях, которые вы тут отправляли и получали, есть некие секретные знаки, например набор букв или что-то еще, указывающее на подлинность. Вы ведь знаете все эти знаки?
– Это правда, и такие метки есть. Я знаю их все, – подумав, ответил бывший штабс-капитан Соловьев.
– А вы, Всеволод Андреевич, уверены в этом? Сможете вы передать в штаб Колчака телеграмму, причем так, чтобы там никто не усомнился в том, что передают правдивое сообщение? Подумайте хорошо. Я не могу доверять этим вашим людям, но могу дать вам возможность помочь мне в очень важном деле.
Этот вопрос заставил надолго задуматься коменданта. Задумавшись, он поднялся со стула и направился к окну. В этот момент стоявший за спиной у штабс-капитана Колыванов посмотрел на Дзержинского, но тот сделал разрешающий жест рукой, и чекист остался стоять на месте, не препятствуя передвижению Соловьева. Тот минут пять постоял у окна, потом вернулся, сел на свой стул и обратился к Феликсу Эдмундовичу:
– Я смогу помочь. В чем будет состоять моя задача? Зачем нужен именно я?
– Хорошо, что вы так уверены в своих силах, Всеволод Андреевич. Ваша задача будет состоять в том, чтобы в назначенное время отправлять и получать телеграфные сообщения. Причем так, чтобы телеграфист на той стороне не усомнился в том, что за аппаратом те, кто ему передавал сообщения до этого. Точно сможете? – Дзержинский пронзительно посмотрел на бывшего штабс-капитана.
– Уверен, что смогу, господин Дзержинский, – ответил тот.
– Теперь о том, зачем нужны именно вы. В том случае, если колчаковцы захотят прислать связного для координации действий, вполне логичным будет его встреча именно с вами. Так как вся связь с заговорщиками осуществляется через вас. Также в случае посылки в Пермь террористической группы белогвардейцев, для организации диверсий, они тоже придут к вам. И вы их обязательно встретите. Кроме того, колчаковцы могут прислать человека, чтобы он просто понаблюдал за вами, посмотрел, все ли в порядке и не арестованы ли вы. Согласны оказать мне содействие в этом деле? Если согласны, то тогда давайте договоримся так. Ваша семья остается в заложниках, будем называть вещи своими именами. Они будут находиться дома, но под присмотром. Вы же, как и до этого момента, будете комендантом станции. Домой к вам, скорее всего, никто не придет, это слишком заметно. А вот сюда, где все время толпа людей, очень даже могут. В случае вашего предательства вы сначала увидите, как расстреляют их, а только потом очередь дойдет и до вас. Надеюсь, это понятно?
Председатель ВЧК посмотрел на Соловьева и, дождавшись, пока тот кивнет, продолжил:
