Чем дольше я смотрел на Сади, тем злее становился. Во мне закипало негодование. Почему это происходит снова? Может, меня проклял Ахрийя? Или сама Лат? Я не сомневался, что готов убить любого на земле, лишь бы разрушить это проклятие. Я вышел из юрты, пока не успел взорваться от ярости.
В грязи снаружи стоял человек, которого я увидеть не ожидал. Великий визирь Эбра перебирал молитвенные четки и возносил хвалы Лат, по своему обыкновению.
Он не замечал меня, пока я не врезал ему кулаком по лбу. Он завалился в грязь, и я оседлал его. Но янычары оттащили меня, прежде чем я успел его измордовать. Один двинул мне локтем по груди с такой силой, что ребра чуть не вылезли изо рта. Они толкнули меня на колени.
Оглушенный Эбра сел и зашвырнул четки куда подальше. Поднявшись на ноги, он прижал руку ко лбу и сплюнул на землю.
– Ярость любовника жарче адского пламени. Ты всегда был лихим, но достаточно ли этого, чтобы посвататься к принцессе из рода Селуков? – Он покачал головой. – Как бы ни превозносили нас в легендах, мы навеки останемся лишь слугами на их земле.
Я не мог стряхнуть с себя янычар.
– Да пошел ты в задницу!
– Я был прав. Ты в самом деле хочешь на ней жениться, но первое слово за Шахом Морей. Похоже, ты все это время был трусом. Что ты за герой без смелости?
– Ты был прав? Держи карман шире! Мы отвоевали Костани. Победили Михея. И все это без твоей помощи.
Шелка Эбры запачкались глиной. Один из янычар принес ему влажную тряпицу, чтобы приложить к глазу, но он отбросил ее в грязь. А потом подошел и прошептал мне на ухо:
– И оно того стоило?
Янычары прижали меня к земле. Эбра свистнул, и они меня отпустили. Я обернулся посмотреть, как они уходят.
Целители перенесли Сади в Небесный дворец, в комнату с верандой, чтобы впустить свежий воздух. Мы с Несрин провели эту ночь на шелковых узорчатых коврах. Целители каждые несколько часов приносили новые благовония, в основном ромашковые и марантовые. Когда они помыли Сади, я увидел, как она распухла. Ее лодыжки словно наполнились водой, от которой посинела кожа.
Я молился всем заступникам. Молился святому Низаму, святой Кали, святому Хисти и десяткам других, которых знал только по именам. Я просил их умолить Лат, чтобы позволила Сади проснуться. И я молился самой Лат, хотя от этого никогда не было толку. Возможно, как внушал Источник, она слушает только тех, кто обитает рядом с ее троном, и до нее доходят только молитвы чистых сердец. Но разве она создала сердце более чистое, чем у Сади?
На следующий день я проснулся под щебетание птиц. Сквозь облака занималась прохладная заря, а легкий ветер нес с моря тепло.
Но Сади неподвижно лежала на подушках, словно мирно спала. Ее грудь не поднималась. Я приложил ухо к ее сердцу и затаил дыхание. И так, не дыша, молился, пытаясь услышать ритм, пока мое лицо не побагровело и я не закашлялся, охваченный знакомым страхом.
– Я не должен был давать тебе возможность выбирать. – Я запутался пальцами в ее волосах. – Мне следовало запереть тебя в клетке моей любви и увезти подальше отсюда.
Но куда? Куда мог ее увезти слабак вроде меня? Я не был царем. Не имел власти. Все, что я любил, напоминало яйца в птичьем гнезде, которые в любой момент мог выхватить очередной хищник. А стервятники были повсюду. Я представил, как они вбегают в комнату и хватают Сади. Как бы крепко я ее ни прижимал, я не мог помешать им забрать ее в иной мир.
Вот бы они забрали и меня. Почему я обречен на проклятие жизни? Это несправедливо – вечно мучиться от боли. И пока я воображал, как стервятники уносят Сади, ниточка света между нами оборвалась. Отсечена навсегда, пока мир не превратится в пепел.
Я стряхнул наваждение. Сади неподвижно лежала в постели. Быть может, она еще не умерла. Быть может, кто-то еще может ее спасти. Я закричал. Взвыл. Несрин проснулась и выбежала прочь.
Вошли целители в ночных рубашках. Они проверили сердце Сади. Седобородый целитель воздел руки ладонями вверх и произнес посмертную молитву:
– Лат мы принадлежим, и к ней мы возвращаемся.
Когда они клали ее на носилки, мне хотелось их отдубасить. Как они могли забрать ее? Будь я шахом, я обезглавил бы их, вместе с семьями, за то, что посмели называть себя целителями. Но что делать с теми, кто называл себя святыми? Насколько бесполезно их заступничество? А та, кого называют богиней? Если Лат слышала наши молитвы и ничего не делала, то она такая же злобная, как Ахрийя. Если она не слышала или была бессильна откликнуться, значит, не достойна поклонения. Если б мог, я бы снес все святыни, сжег священные книги и выпотрошил шейхов. Уничтожил бы эту безнадежную веру.
Ученые утверждают, что Ахрийей движет ненависть к Лат и ее почитателям. Но они никогда не говорили, чем его так рассердила Лат. Теперь, проглотив отчаяние и гнев, я, кажется, кое-что понял.
