Открылся глаз. Зрачок был звездой размером в миллион наших солнц. Из него вырывались огненные струи, изгибались дугой и соединялись вновь. Миллиард лет пролетел за секунду, и звезда начала уменьшаться. Она пожирала сама себя, став меньше мошки; ее огонь сжался, готовый взорваться.
Кипящая молния вспыхнула и пронеслась над бескрайней чернотой. Синие, зеленые, белые и желтые вспышки бушевали сквозь время. Она кипела, она извергалась, она плавилась, она уничтожала. Тысяча и один мир, спирали света, моря звезд и такие яркие облака – все сгорели, уйдя в небытие.
Она омыла мою душу и обожгла ее истиной:
Когда свет исчез, осталась лишь кружащаяся тьма. Но эта тьма была живой. Она кипела.
Сияние солнца озаряло вход в подземелье.
Я слишком давно не видел его света, и он ослепил меня своей красотой. Когда я почувствовал, как его тепло прогоняет боль, я словно оказался в раю. Надеюсь, я больше не буду относиться как к должному к таким простым радостям.
– Здесь я тебя оставлю. – Элли остановилась у входа в пещеру. – Ты точно не хочешь, чтобы я восстановила руку?
Я тронул железный обрубок.
– После всего случившегося, я, пожалуй, предпочту держаться подальше от неприятностей. – Рука оставалась холодной, каким и должно быть железо. – Что насчет нашего ребенка? Ты говорила…
– Я доношу его до срока, а потом отыщу тебя.
– Тогда… Через восемь лун?
– Скорее через восемьдесят.
– Порядочный срок… – сказал я. – И все-таки где мы?
Улыбка Элли была теплее, чем солнечный свет. – Пройдешь еще несколько минут и узнаешь. Мне так хотелось, чтобы Беррин был здесь и тоже насладился солнечным светом. Но он принес себя в жертву, чтобы я мог продолжить путь. Еще один друг, погибший из-за меня. Я надеялся стать достойным их жертв и заслужить право жить дальше.
Достоин я или нет, но вот я здесь, пережив то, во что сам с трудом мог поверить. Своими глазами я видел Слезу Архангела, держал ее, и она расплавила мою черную руку. Выжгла ее.
Элли вышла на солнце. Поморщилась.
– Не знаю, что хорошего вы, люди, находите в этом свете. Вы называете нас злом, потому что мы живем в темноте, но нам темнота приятнее. – Она вздохнула, совсем как старуха. – Увидимся через восемьдесят лун… А может, и раньше.
И Элли ушла в глубь пещеры.
Разреженный воздух и резкий ветер были обычны для высокогорья. Снег даже летом укрывал пики, а грязь затвердевала от холода. Спустившись чуть ниже, я посмотрел на каменные лачуги, прижавшиеся к склону утеса, и прошептал себе:
– Я знаю это место… – Мне всегда нравились эти красные крыши на фоне древесных крон. Во мне всколыхнулось тепло узнавания. – Это ее монастырь.
Шестнадцать лет назад я приехал сюда, чтобы вернуть приходу отцовский долг. И в тот приезд согрешил с послушницей в монастыре. Наш грех породил величайший свет в моей жизни – Элли.
Я двинулся к каменной часовне на окраине монастыря. Тропа, вся в цветах, извивалась среди могил. Я читал вслух надписи на надгробиях, надеясь не прочесть ее имени. Но прямо перед тем, как вышел на лужайку возле часовни, я увидел его: «Мириам». Мать Элли. Она умерла вскоре после рождения дочери.
Я встал на колени рядом с ее могилой и зарыдал. Я содрогнулся, коснувшись коленями холодной земли. Попытался рассказать ей о дочери, но в тот момент ничего не смог вспомнить об Элли, какой она была, до того как ее похитили работорговцы. И сказал единственное, что точно знал:
– Я убил нашу дочь. – Я не хотел плакать, не хотел всхлипывать. Однако безысходность от наконец произнесенных слов сломила меня. – Да, я убил ее своей яростью. Своей ненавистью. Своей злобой.
Грохнул выстрел. Меня ожгло болью. Прямо в животе. Я рухнул на надгробие Мириам, залив ее имя кровью. Коснулся живота, и кровь окрасила пальцы.
Я сел, прислонившись к надгробной плите, как будто это мой трон. Появился мальчик не старше десяти лет, зеленоглазый, с вьющимися светлыми волосами. В руках он держал аркебузу с дымящимся стволом. Проклятие, отличный выстрел.
К нам подбежал мужчина. Он был в плотном черно-красном плаще и вооружен длинноствольной аркебузой. Ее он нацелил мне в голову.
– Вы думаете, что такие хитрые, цепные псы? – сказал он. – Это наша гора.
– Какие псы? – прохрипел я. – Здесь разве не монастырь святых сестер?
– Считаешь меня дураком? – Он сплюнул. – Монастыря здесь нет уже много лет. С тех пор как Михей разбил Пендурум и нам, наемникам, пришлось бежать в горы. То был последний свободный город на континенте – оплот для нас, несчастных глупцов. Ох, как мне его не хватает.
Мужчина и выглядел как наемник – немытый, с копотью на лице. Даже плащ его был из чесаной шерсти, царапающей кожу.
– Мне нравятся твои цвета, – сказал я, чтобы утихомирить его.
– Ты что, не знаешь цветов Черного фронта? Пуля попала тебе в живот или в голову?
– Черный фронт? – Помедлив, я сказал первое, что пришло в голову: – Не мог придумать названия пооригинальней?
