Я, продолжая шептать что-то умоляющее, слезливое, приоткрыла глаза и тут же закрыла: в глаза ударил свет. Мне было жарко. Болели руки и ноги. Меня била дрожь.
Обрывки разговора рядом ощущались как дробь града по жестяной крыше.
— …У нее бред. Тяжелая кровопотеря, господин Леймин. Со вчерашнего дня температура, несмотря на усилия виталистов.
— Тем не менее я настаиваю, что ее светлость нужно эвакуировать. Мы вызовем реанимобиль из Виндерса…
Как же жарко. Я выпадала из реальности и возвращалась после мгновений слепоты и глухоты.
— …Господин Леймин. Пока еще я главврач этого лазарета. И я вам говорю как врач: перевозить Марину Михайловну опасно и для нее, и для детей…
— Нападение может произойти в любой момент!..
Я умру сейчас, так жарко. Обморочная муть была рядом, близко, во мне.
— … Здесь она реабилитируется при поддержке драконов-виталистов. Они удерживают ее. В Виндерсе есть драконы-виталисты?..
— А кто защитит ее, если снова атакуют иномиряне? Она не сможет больше вызвать огненных птиц!..
Я попыталась заговорить. Не вышло. В голове было гулко, мутно, сонно.
— Марина, — голос Энтери прогнал хмарь, — спать!
Прикосновение рук. Прохлада по телу. Волна спокойствия и неги. Тяжелая дрема.
Я, пробиваясь через нее, зашептала, еле двигая губами:
— Дети?
— Живы, — сказал дракон, и я замерла от облегчения. Губы пересохли. Под веками от жара плясали темные пятна, и я никак не могла открыть глаза.
— Камень… принесите камень…
— Бредит, — тяжело проговорил доктор Кастер.
— Нет! — прохрипела я. — Я не брежу!
От усилия застучало сердце, и я остановилась, хватая ртом воздух.
— Тогда что за камень, ваша светлость? — недоуменно и почтительно переспросил Леймин.
— Энтери знает, — шептала я. Руки дрожали, снова начало знобить. — Энтери… я сжимала камень. С моей кровью. Где он?
— Остался рядом с костром, Марина, — гулко объяснил дракон.
— Принесите… На одну из башен нужен огонь… много огня, — заторопилась я, чувствуя, что сейчас снова провалюсь в обморок, — а затем… принесите туда камень. И много, много масла… покормить огнедухов… привязаны к камню. Защитят…
— Сделаем, моя госпожа, — с явным облегчением проговорил Леймин. — Сейчас и сделаем.
Замутило, и я застонала. Легкие горели.
— Воздух… — язык отказывался ворочаться, — не могу дышать. Откройте окно.
Шаги. Звук распахиваемых створок. Прохладный поток, ласково огладивший меня, лизнувший мокрые волосы на затылке. Мой глубокий вдох.
Выдох Люка.
«Марина».
«Где ты? Где ты? Люк!»
В груди заболело, и я словно со стороны услышала свой всхлип, стон, вой. Ладонь Энтери вжалась в мою грудину.
— Не надо кричать, сестра.
Холодно. Хорошо. Все померкло.
Я открыла глаза. Стояла ночь. Тело казалось легким. В углу спала молоденькая санитарка. Из зеркала над раковиной струился серебристый туман.
Створка открытого окна едва заметно шевелилась.
«Марина», — шепнул ветер.
Я зажмурилась, смаргивая слезы. Снова посмотрела в окно, залитое сиянием голубоватой луны. Начала кружиться голова, по телу растекся жар.
Надо было разбудить санитарку, но я молчала. Я хотела еще раз услышать его.
Выдох ветра.
«Марина».
— Бред, бред, — прошептала я, улыбаясь и отворачивая голову от окна. Волосы прилипли ко лбу, к щекам. Начало лихорадить — верный признак высокой температуры.
Серебристый туман, истекающий из зеркала, принял форму двух огромных змей. Они были очень похожи на воздушных духов, виденных мною на Серебряном балу у Луциуса Инландера, но раз в двадцать больше тех малышей.
Я заморгала, пытаясь прийти в себя. Хвостатые видения не пропадали — наоборот, бормоча что-то, направились ко мне, поднимая головы выше койки и ругаясь, как старушки.
— Ссстара я ужссе рисссковать… рассвеяться можемссс… — сердито потрясала одна огромной башкой.
— А ветеркамиссс ты рисссковать не боишшшшься? — фыркала в ее сторону вторая. — Огненныессс все дурныессс… сожшшшет себя тоссскоюууссс… вонссс полыхает каксс…
Этот мой бред оказался очень ворчливым и потешным. Я растянула губы и начала тонко, хрипло смеяться. Санитарка распахнула глаза и ойкнула — и одна из змей неуловимой туманной полосой оказалась перед ней и зашипела:
— Спиииссс! Спиииссс до утрассс!
Девушка откинулась затылком на стену и заснула.
Спины моей коснулся воздух из окна.
«Марина».
Смех мой перешел в плач.
— Нуссс, нуссс, — добродушно зашипела ближняя змея, — шшшто тут у нассс… чрезссвычайная чувссствительноссссть к тонкимссс сссферамссс… расссбитое сссердце… а вот и высссс мои хорошшшшиесссс…. сссладкиессс… зссмеяткиссс мои…
Она, сюсюкая престарелой бабушкой, положила голову мне на живот как ужи в парке незадолго до нападения — я приподнялась на локтях и сквозь головокружение увидела, как она улыбается. Реально, змеино, улыбается. Почему-то именно это воркование заставило подумать, что это никакой не бред.
— Вы кто? — спросила я, всхлипывая, и сама поразилась, как трезво и несонно прозвучал мой голос. Да и мне больше не было жарко.
