— Ссснимсся мы тебессс, — ехидно ответила вторая змея, подползая ближе. Подцепила пастью мое правое запястье, прокусила, начала слизывать кровь. Я заторможенно следила за этим, и не думая возмущаться. Боли не было. Или мне и так было слишком больно.
— Многоссс не бериссс, сссгоришшшь! — прошипела первая нервно.
— Зссснаю, — отмахнулась та. — Морковьссс ешшшь, — сказала она мне строго, тоном напомнив доктора Лео, — яблокиссс, и ссспи большшше… — она огляделась и погрозила мне хвостом. — А где огоньссс? Шшшто такоессс — крассссная и бессс огня рядомссс… шшшто делать… сссейчас тебе и ветеркамссс виты добавимссс… двое ихссс… не бывало такогоссс…. Правдусс говорят, чтосс красссные всссе преумносссжаютссс…
Змея обвилась вокруг меня бесконечными кольцами и разлилась голубоватым сиянием, поднимая над койкой. И словно пухом стали мышцы, и выдернули из сердца боль, и слезы высохли, остановившись.
— Нуссс вот и хорошшшоссс, — шептала первая, не отнимая головы от моего живота. — Айссс какиессс ветеркиссс, исссстинные, крепкиессс…
Перед глазами у меня темнело, мерцало, и я уже не разбирала, где явь, где сон.
«Марина»…
Я, забыв про змей, выдохнула, рванувшись из своего тела, потекла, расправляя крылья, над замком за зовом ветра, рухнула вниз, вжалась в Люка, обхватила его руками и ногами, чувствуя, как впиваются в бок тысячи драгоценных камней, и заснула, как на лучшем ложе в мире.
И проснулась одна на койке в своей палате. За окном сияло высокое солнце. Дверь была приоткрыта, из-за нее раздавались голоса.
Колотилось сердце, дыхание было частым, нервным. Счастье уходило, заполняясь темной пустотой. И в этой пустоте полуденный ветер из открытого окна звал меня к себе.
— Где ты?!! — зашептала я умоляюще, лихорадочно, кривя рот в попытке сдержать слезы и чувствуя накатывающий приступ удушья: слишком явным во сне было ощущение крепкого тела Люка рядом, его тепла, его дыхания, его запаха. — Что ты мучаешь меня? — грудь уже сдавливало, и в глазах темнело. — Я не могу больше, не могу, не могу! Боги, как мне тебя не хватает…
«Марина».
Я перестала дышать. В голове что-то сместилось, полыхнуло белым сиянием. Пропали мысли. Я потянулась навстречу своему имени, теперь уже наяву, я улыбнулась.
Веди меня, ветер, веди… туда, где нет боли. Я лежала — но я словно стояла, я видела белые стены палаты — но передо мной, у ног моих расстилалась пропасть, и в пропасти этой кипела тьма. Тьма моего безумия. Я чувствовала ее дыхание на своем лице и сама полной грудью дышала ею, чувствовала, как уверенно касается она моего разума, стирая реальность, насылая утешающие видения, как шепотом ввинчивается в мои уши, как воспоминаниями и чувством вины пластует мне сердце.
Во тьме этой мелькали крылья огнептиц и скорченные тела сожжённых мною людей; я знала, что они враги, что дрогни я, и меня, и обитателей замка ждала бы участь хуже смерти. Но это не спасало: они смотрели на меня пустыми глазницами, кричали обугленными ртами: «Убийца!», — а я вспоминала выгоревший листолет, который подарила Люку, ожоги на его коже, и кивала, не видя ничего перед собой: да, убийца, да, убийца…
— Марина!
Кто-то осторожно взял меня за запястье, и я недоуменно посмотрела на свою руку. А потом реальность поднялась вокруг меня фрагментами, цветами: темной рамой раскрытого окна и прохладным подоконником под ногами, белой занавеской, скользнувшей по плечу, мокрой от пота розовой сорочкой, синим небом, зеленым лугом внизу. На нем замерли раненые, санитарки, кто-то из моих гвардейцев и молча, со страхом смотрели на меня.
Я стояла в окне, а Энтери держал меня за запястье. В дверях палаты застыли доктор Кастер и маг Тиверс — тоже молча, напряженно. И меня затрясло — я отшатнулась, я почти упала дракону в руки, я оторвалась от него и, шатаясь от слабости, поковыляла к раковине ополоснуть лицо.
Вряд ли я бы разбилась, шагнув со второго этажа. Но я бы могла потерять детей.
В зеркале отразился мой больной взгляд, мокрое лицо. Я вспомнила двух туманных змей, вышедших отсюда, замотала головой, посмотрела на руку. Следов укусов не было. Чего и следовало ожидать.
Коллеги продолжали молчать.
— Какое сегодня число? — прошептала я, глядя в зеркало.
— Шестнадцатое апреля, — ответил кто-то. — Двое суток прошло…
И восемь со дня смерти Люка.
— Не оставляйте меня одну, — сипло попросила я, повернувшись. — Я схожу с ума. Я вижу… и слышу то, чего не существует…
Со мной говорили, меня чем-то кололи, Энтери опять качал мне виту, а я лежала на койке, глядя в потолок. Снова накатывала дрема. Но я не могла спать. Не хотела.
Ветер продолжал шептать мое имя.
Я бы никогда не решилась коснуться сигнальной нити, не ощути, что рассудок мой висит на волоске. Но я должна была жить и оставаться в здравом уме ради детей. А для этого я должна была понять, почему слышу ветер. Я обязана была убедиться, что Люк погиб, увидеть его тело, принять, понять, сжиться с этим. Иначе я сожгу себя.
«Ты ведь не веришь, что он мертв. Ты с самого начала не верила».
