– Еще раз, господин полковник? – воодушевленно спросил оператор. Недавно принятый на постоянную работу из стажеров, с торчащими волосами, долговязый и молоденький, он явно хотел еще раз увидеть огнедуха, раздувшегося до стен, как фигурный воздушный шарик.
– Достаточно, – проговорил Тандаджи. – Сделайте копии, Весенцев, исходный накопитель нужно вернуть в службу охраны ее величества.
– Так точно, – разочарованно пробормотал оператор и потянулся за чистыми кристаллами-накопителями, что стояли тут же, в «сотах».
Они не успели дойти до кабинета, когда Тандаджи позвонили с тюремного этажа и доложили, что задержанный пришел в себя после медицинского сна. И первое, что он сказал, – что готов говорить.
Господа полковники и принц-консорт спустились на подземный этаж, где, помимо Львовского, в камерах находились и задержанные иномиряне (в том числе тха-нор, с которым в данный момент работала Люджина), и те, кто участвовал в заговоре Соболевского, раскрытого еще Кембритчем, и многие другие, чья судьба была незавидна и печальна.
Через широкое смотровое окно, усиленное магическим щитом, было прекрасно видно камеру, а у стекла расположился наблюдательный пункт с системой управления дверями, вентиляцией и прочими функциями.
Темный лежал лицом вниз на медицинской койке. Руки и ноги его были пристегнуты к койке наручниками, спину залили оранжевой восстановительной пеной, к вене вела капельница. Там, где пена впиталась, виднелись страшные ожоги. Но уже подживающие, хотя у обычных людей сейчас шла бы стадия омертвения и интоксикации. Он не спал. Зеленые глаза болезненно и равнодушно смотрели в сторону стекла.
Тандаджи нажал кнопку на панели и склонился над микрофоном.
– Доброе утро, господин Львовский, – проговорил он, и задержанный дернулся, лицо его тут же искривилось от боли. – Полковник Тандаджи. Мне сообщили, что вы передумали за ночь и готовы добровольно пообщаться со следствием.
Глаза темного остановились на стекле. Он помолчал. Сглотнул и облизал сухие потрескавшиеся губы.
– Я хочу пить.
– Конечно, – ласково сказал Тандаджи. – Во время разговора и попьете.
– Нельзя, – прошелестел Львовский, тяжело дыша. – Нельзя. Я проклят. Только капельница.
– Все зависит от вашей сговорчивости, – подтвердил тидусс.
Темный несколько раз судорожно дернулся, с хрипами, – смеялся.
– Вы всё мне дадите, даже если я буду молчать. Вам не нужна моя смерть.
– Жизнь может быть хуже смерти. Болезненнее так точно, – равнодушно проговорил Тандаджи.
– Да-а, – снова засипел-засмеялся заговорщик. – Но я все равно не расскажу вам много. На мне блоки, которые могут снять всего несколько человек в мире. Вы о нас ничего не узнаете. Как это я попался, а? Все было продумано идеально…
– И вы нам про это расскажете, – подсказал Тандаджи. И вдруг, обернувшись на звук поспешных шагов, склонился в поклоне, как и Стрелковский.
По тюремному коридору мимо камер к смотровому стеклу шла ее величество Василина Рудлог, одетая в светлые брюки и мягкий свитер под горло, с волосами, просто забранными в хвост. Лицо ее было немного сонным. За ней следовали бледные гвардейцы.
– Полковник Тандаджи, полковник Стрелковский, – приветственно кивнула она.
Байдек шагнул навстречу, взглядом размазав подчиненных по стенке, и Василина мягко взяла его за руку.
– Не ругай их, – шепнула едва слышно, – я запретила им звонить тебе. Ты был бы против.
– Я против, – подтвердил он сдержанно. – Я провожу тебя обратно.
Господа полковники, как и сотрудники наблюдательного пункта, и охрана камеры, застыли со склоненными головами, готовые к семейной сцене.
– Хорошо, – сказала она так же тихо. – Только дай мне взглянуть на него. Я хочу увидеть человека, который хотел меня убить. Понимаешь? Это как посмотреть в лицо своему страху.
– Да, – коротко и тоже почти неслышно проговорил принц-консорт. – Но ты будешь говорить мне о таких желаниях, Василина.
– Да, – повторила она, слабо улыбаясь ему, и он не выдержал – поднес ее руку к губам, поцеловал с нежностью, прикрыв глаза и чувствуя, как дрожат уже его руки.
Окружающие продолжали делать вид, что их здесь нет.
– Она здесь? – раздался искаженный динамиком голос Львовского. – Королева? Я чувствую… чувствую ее ауру, как в лазарете… Столько силы… Какое искушение…
Василина встала перед окном, глядя на обожженного темного, который сжимал и разжимал руку у лица и шарил полубезумным взглядом по стеклу.
– Здесь, – выдохнул он. – Ваше величество… а я ведь видел вас… Когда пол в коридоре мыл, а в палату заходили врачи. Мне сказали, вы закрыли портал на Севере. Да… Такая маленькая. Мне было бы жаль, если бы вы умерли.
Василина молчала, крепко сжимая мужа за руку и вглядываясь в искаженное болью лицо Львовского.
– Но бомбу вы бы все равно прикрепили, – проговорил отмерший Тандаджи, в котором следователь взял верх над тактичным верноподданным. Почтение почтением, а пока преступник говорит, нужно его в этом поощрять.
– Прикрепил бы, – прошептал темный, – и взорвал бы. Но мне было бы жаль… Хорошо, что уже не нужно.
Он что-то еще шептал себе под нос. Глаза горячечно блестели.
