– И ты все это время знала?
– Да. Точнее, не совсем.
– Почему ты не сказала?
– Я всегда считала, что она умерла. По крайней мере для меня. Мне так сказали в детстве. Она же просто исчезла из моей жизни. А мне было около шести, я не понимала, что случилось.
Я заметила, что у нас обоих мокрые глаза. Только у меня – от сожалений, а у Тимура – от ярости.
– Я не знала всей правды. И смутно помню тот день. Отец сидел в кресле и долго молчал, прежде чем сказать: "Мама уехала навсегда. Мама умерла. Мы будем жить сами, как настоящая команда." Я тогда попросила позвонить ей. Мне было шесть. Я не знала, что такое смерть. Он погладил меня по голове и сказал, что это невозможно. Потом достал старую плюшевую игрушку и сказал, что я могу обнимать этого мишку, когда мне будет особенно не хватать ее и захочется кого-то обнять. Я поверила ему.
Тимур покосился на мою полку с коллекцией плюшевых медведей. Он дарил мне их на разные праздники, потому что “мама любит плюшевых медведей”. А теперь я и сама вспомнила почему их любила.
– И ты никогда не задала вопроса? Тебе же не всегда было шесть.
– Три года спустя или около того… она вдруг появилась. Я была напугана и не понимала что происходит. И задавала тот же вопрос, что и ты сейчас. Отец сказал, что для моего блага будет лучше считать, что она умерла. Потому что она бросила меня. Отказалась от собственного ребенка.
– Этого не может быть!
– Не может, но тогда я в это верила. Если бы не сканы ленинградского дневника незнакомки, я бы сама не узнала правду.
– Не понимаю, как ты могла не рассказать такое. Как можно скрывать. Она же не прокаженная! Умная, интеллигентная, яркая. Я бы мог гордиться такой бабушкой. А ты не дала мне шанса узнать ее.
– Я боялась.
– Чего? – Он почти крикнул. – Что я не справлюсь?
Я кивнула.
– Что это ранит тебя также сильно, как ранило меня.
Он отвернулся, провел рукой по лицу, потом по затылку, ударил по стене и снова посмотрел на меня.
– Мам, я взрослый. Мне двадцать. Я все это время считал тебя единственно верным маяком в жизни. А маяк мой оказался с приколами. Единственный человек, которому я верил безоговорочно! И этот человек солгал мне в самом важном…
– Я не лгала, – я сказала это неуверенно, и сама же услышала фальшь.
– Не лгала? – Он хмыкнул. – Ты говорила, что мама меня не предаст. Что мы друг у друга навсегда. Что я должен все тебе рассказывать. А ты сама? Все это время она могла быть рядом с нами. Не знаю, осознаешь ли ты, насколько она клевая. Но с самого детства у меня была только ты и никого больше.
– Она была рядом. По-своему. И она не предавала. Просто… меня саму обманули.
– А ты с радостью подхватила семейную эстафету вранья и как достойная дочь своего отца скрыла от меня существование родного человека. – он взволнованно водил взад-вперед по волосам, словно это могло помочь успокоиться.
– Сегодня мы встретились с ней впервые с того времени, – я достала из кармана помятую фотографию, которую сегодня не выпускала из рук весь день и передала сыну.
Тимур сразу обмяк.
– Как такое могло случиться в нашей семье?
– Жизнь, как она есть.
Тимур поднес фото ближе к лицу, как будто пытался распознать в чертах незнакомой женщины знакомый поворот подбородка, линию носа, привычку заглядывать через глаза прямо в душу.
– Я должен был сразу догадаться, – тихо сказал он. – У нее взгляд такой же. Только спокойнее что-ли. У тебя в глазах вечно какая-то буря, хоть ты и пытаешься казаться спокойной. А у нее – настоящий штиль.
– Потому что она уже все прошла. А я только учусь плавать.
Тимур аккуратно положил снимок на стол – как нечто слишком важное, чтобы просто сунуть в карман.
– Я не знаю, что чувствую, – честно сказал он. – То ли злость, то ли облегчение. Я столько лет жил с дыркой на месте семьи. Считал, что наша линия оборвана. Что у меня никого нет, кроме тебя. А теперь… получается, у меня есть бабушка. И она мне нравится, я бы сказал, мы с ней дружим.
– Мы справимся, Тимур. Мы заново построим все. Пусть поздно и она не придет на твои утренники, но она будет рядом во время вручения диплома. И во время свадьбы. Я нежно коснулась виска сына и он не стал убирать мою руку. Очевидно, он еще злился, но уже не обвинял меня.
Тимур поднял усталые глаза:
– Ты врала, дед врал. Люба тоже знала?
– Да.
– Прекрасно. Просто семейный заговор.
Он сел на подоконник. Как в детстве – когда хотел сбежать с уроков или когда под соседскую машину попал кот из подвала. Только теперь в моем сыне не было детской печали, а была злость от накренившейся оси его мироздания.
– Хочешь знать правду до конца? – Я села напротив. – Она помогала нам как могла. Даже на мою фабрику, как оказалось, меня устроила она. Я никогда не понимала почему Кирилл Павлович так отнесся ко мне. Оказалось, он ее друг с молодости. Странно, да? Я же знала, что он из Питера, но никогда не провела параллель.
– Это, конечно, плюс в его карму, но все равно он мне никогда не нравился.
– Тимур…
– Что, Тимур? Надо было просто с самого начала мне все рассказать, тогда не было бы этой всей ерунды.
