Легкий ветер с Босфора влетает в открытое окно и приносит запах соли и кофе. Эмин сидит на полу в гостиной, разложив перед собой большой альбом и несколько новых фото. Он показывает их нашему двухлетнему сыну – малыш тычет пальцем в лица на снимках, которые еще не может запомнить, но старательно вклеивает новые фото в альбом – будто новые листья на могучих ветвях семейного древа. Каждую минуту он оборачивается ко мне и сверяется: «Это наши?»
– Это бабушка Лена, – тихо говорит Эмин, склоняясь к его мягким волосам. А это твой брат Тимур. Это твой дед Тахир, ты помнишь его? Мы снова поедем и ты сможешь покататься на его лошадке. А это твой дед Олег, он прислал тебе эту машинку. Эмин поднимает в руках джип с жужжащими колесами и малыш заливается смехом.
Наш сын снова что-то бормочет на своем странном, наполовину русском, наполовину турецком, наполовину французском и машет брату ладошкой в объектив телефона – мы оба смеемся, хотя половину слов все еще не понимаем.Я смотрю на них с кухни – у меня мука на ладонях и тесто для киша уже поднялось. В углу вибрирует телефон и я, едва вытерев руки, открываю фото от Тимура. Подхожу к Эмину и показываю ему. Сажусь рядом и вместе мы записываем старшему сыну короткое видеосообщение. Простые, ничего не значащие для других фразы, которые имеют главный смысл в нашей семье – мы вместе, мы рядом, как бы далеко не находились друг от друга. Эмин смотрит на меня, на сына, и тихо говорит:
– Видишь, Даша, у нас вырос свой сад. Новый. И пусть его корни теперь в четырех странах – зато ветви рядом.
Я киваю. А сын тычет пальцем в фото с кривой яблоней – и мы знаем: когда-нибудь он сам посадит свое дерево. И, может быть, его ствол уже будет прямым.
