– Пятьдесят тысяч золотом! – надрывался глашатай, чумазый и носатый как грач.
Геррах с тоской подумал о родных землях, богатых и птицей, и зверьем. Здесь, в Аль-Малене, он видел только крикливых чаек, ящериц, греющихся на камнях, и котов, обожаемых тетей Молли. Узнав новости о племяннице, она рухнула в обморок, а очнувшись, стала требовать спасти ее девочку. Как будто он сам не хотел того же.
Однако тюрьму Аль-Малены, окруженную тремя кольцами стен, охраняли и днем, и ночью.
– А в довесок – рабыня, прекрасная как алмаз чистой воды! – не унимался глашатай, вокруг которого столпились любопытные.
Амедея – не рабыня. В ее прекрасном теле – свободный, пытливый дух, которому не место за решеткой.
– Она ж ведьма, та рабыня, – укоризненно произнес кряжистый мужик. – А вдруг наколдует чего…
– Боишься, что отсохнет да отвалится? – усмехнулся второй.
– Поговори мне еще, – беззлобно буркнул первый.
– К ведьме в придачу идут кандалы, всякие чары закрывающие, – снисходительно пояснил глашатай.
Ее дар отняли – понял Геррах, отрезали, как его крылья. И теперь она где-то там, за толстыми стенами, напуганная, беспомощная и совсем одинокая. Если б знать, что его посадят в соседнюю камеру, так навалял бы и глашатаю, и всем.
– А я видел ту ведьму, – встрял в разговор еще один, с сальными глазенками и широкими словно вывернутыми губами. – Она жила в доме по нижней улице. Ладная такая. Сама белая, тонкая, но сиськи так и торчат. – Облизнувшись, добавил совсем непотребное: – Я б ее прямо там на арене через сундук с золотом перегнул, юбки задрал и кааак…
Рука сама взлетела и вломила губастому такую затрещину, что тот кубарем откатился прочь и остался лежать у высоких стен.
Двое его собеседников развернулись к Герраху, но как-то очень быстро вспомнили, что не так уж они и дружны с тем третьим. А он, к тому же, шевелится и даже стонет. Подумаешь, решил прилечь в теньке – оно и понятно: день жаркий, солнцем напекло.
– Я думал, на арену берут только преступников и всякий сброд, – сказал Геррах.
Глашатай, сообразив, что его бить не будут, приосанился и задрал длинный нос.
– Так и есть, господин, – спохватившись, исправился: – То есть нет, не совсем. Воры, бандиты и рабы составляют основную массу участников, тут вы совершенно правы, однако на игры принимаются и добровольцы.
– Которые все равно сброд, – беззубо усмехнулся дед, подковылявший к ним ближе. – Давай, записывай меня, малой.
– Куда? – снисходительно скривился глашатай. – Тебя ж там сразу прикончат, дед.
– Ну, может, и не сразу, – возразил тот. – Я все ж кое-что умею. Так что минут пять-десять в мясорубке продержусь. А потом уж сразу за праздничный стол, где пируют герои…
Геррах слышал о чужой религии, в которой мужчине почетно умирать в бою. В его стране куда больше уважали смерть тихую, спокойную, в окружении семьи.
– Запись добровольцев ведется в казармах позади арены, – нехотя рассказал глашатай.
Эврас пытался подкупить стражу, но не преуспел. Дядя Амедеи уехал в дальнее поместье, чтобы поменьше марать свое имя скандалом. От тети Молли вообще никакого толку – она только плакала и падала в обморок. Однажды, правда, предложила запустить в тюрьму какого-то особо умного и сообразительного кота, привязав к его хвосту записку. Геррах согласился, лишь бы это отвлекло ее на какое-то время, но и тетю, и кота поймали, обсмеяли и отпустили.
Можно бы выследить Филиппа и убить, но как бы не сделать хуже. Сейчас Амедея по крайней мере жива, а если она не понадобится для игр, то вдруг ее сразу…
Думать об этом не хотелось, как и о том, что могли с ней сделать в тюрьме, но воображение подкидывало самые отвратительные варианты. И пока Геррах дошел до казарм, то накрутил себя до настоящей ярости.
Под тентом сидел тощий писарь с гладко зачесанными на пробор волосами, а перед ним – пара бывалых воинов да трое калек.
– Первый этап – мясорубка, – объяснял писарь. – Для разогрева зрителей. Вас поделят на две команды и победит та, в которой после сигнала останется больше выживших. На последующих этапах вас распределят по отрядам. Еда, проживание – за счет устроителей. Оружие можно свое, либо же вам его выдадут.
– Победитель только один? – хмуро уточнил воин, переложив боевой топор на другое плечо.
– Возможны варианты, – уклончиво ответил писарь. – В пятнадцатых горячих играх победила целая команда. Зависит от сценария, однако он держится в секрете.
– Уже думаешь, как будем делить приз? – усмехнулся другой воин. – Пополам.
– И бабу?
– А что, – он сплюнул на песок. – Я не жадный.
– Меня запиши, – выпалил Геррах, растолкав этих двоих плечами. – Геррах дра Шор.
– Дракон, что ли? – поинтересовался воин за его спиной.
– Перекидышей учитываем отдельно, – встрепенулся писарь.
– Нет, – ответил Геррах. – Я не могу оборачиваться.
Пока что. Но его дракон с каждым днем становился сильнее. Кожа зудела от растущей чешуи, кости слегка ломило, а лопатки чесались.
Геррах поставил подпись рядом со своим именем и, пригнувшись, вошел в открытую дверь. Узкий темный коридор вел куда-то вниз, откуда доносились крики и лязг металла. Двое друзей догнали его и напали без предупреждения, слаженно, с обеих сторон. Если бы выбрали себе другого противника, то как знать – может, и дожили бы до второго этапа…
Геррах взвесил в руке боевой топор и приладил его к поясу. Так себе – с зарубками, да и не равновесный, но на первое время сойдет.
***
Дни летели, а я все сидела в тесной камере. После обеда стена, что выходила наружу, раскалялась как печка, зато ночью рядом с ней было тепло. Я перетаскивала туда-сюда свой тюфяк, который перетряхнула, выпросив свежей соломы. Сердитый охранник поначалу пугал меня, но я быстро смекнула, что он куда лучше второго – толстого, медлительного, с пористым лицом, похожим на непропекшийся блин. Когда он приносил тюремную еду – кашу да черствую корку, то смотрел на меня с такой похотью, что мне становилось почти так же противно и страшно, как при визитах Филиппа.
А он приходил каждый день, но не задерживался надолго. Видимо, тюремная обстановка и мой потрепанный внешний вид оскорбляли его чувство прекрасного. Я нарочно насовала соломы в косу, чтобы ему вновь не пришло в голову оттаскать меня за волосы, и заляпала платье кашей. Так что Филипп морщил нос и быстренько уходил, а я тут же доставала материалы и продолжала работу.
В первый день я не могла нащупать нужную связку рун, все валилось у меня из рук, и если бы не черные чешуйки, то вряд ли бы мне удалось собраться. Но они словно сами подсказывали нужные ноты – и дело пошло.
Я соорудила совсем простенький артефакт из нескольких рун, завитых вокруг чешуйки, и налепила его на дверь сразу после ужина. А ночью проснулась от того, что кто-то пыхтел и кряхтел по ту сторону, а мой артефакт пел, и в мелодии слышался грозный рев дракона.
– Ведьма! – вырвалось у охранника, который так и не справился с дверью и вынужден был уйти ни с чем.
А я подложила руку под голову и выдохнула, и артефакт тоже стих, но оставался на посту. Дракон защищал меня даже здесь, в тюрьме, несмотря на то, что сам он уже далеко, на пути к горам, которых я, похоже, никогда не увижу. Но часть его осталась со мной – и не только чешуйки, полные силы стихий. То, как он смотрел на меня, как говорил, целовал… Все эти воспоминания выстроились стойкими солдатиками, поддерживая меня и не давая пасть духом.
Меня назвали преступницей, ведьмой, приравняли к конченым подонкам и жестоким убийцам, но это не я. То, что произошло со мной, – неправильно. Я знала, что достойна восхищения и любви, потому что видела их в темных глазах моего дракона. И сейчас это придавало мне сил и веры в то, что все еще можно исправить.
В конце концов, Геррах тоже был в рабстве, но ему повезло. Почему бы богам и мне не отсыпать немножко удачи.
Так что, набравшись решимости, я нажаловалась сердитому охраннику на второго, толстого. К моему удивлению, его заменили, но я все равно ставила защитный артефакт на дверь каждую ночь.
Из оборок, найденного зуба и надранных из тюфяка ниток я сшила на обратной стороне подола карман, сообразив, что если меня решат перевести в другую камеру, то вряд ли дадут время собраться. Сложив в карман все мои материалы, я походила по камере и попрыгала, чтобы убедиться, что все не вывалится в самый неподходящий момент. Но хоть на артефакт зуб и не сгодился, пуговицей он получился отменной.
А Ленни все не появлялся. Я гипнотизировала камешек у стены, отодвигала его в сторону и ложилась на пол, пытаясь рассмотреть, что там, по ту сторону. Но Соловей не прилетал. Может, его тоже поймали? Вдруг человек, решивший сдать ведьму, сперва успел наболтать про своего хозяина? Мне пришло в голову, что вряд ли ловили прицельно меня. Вдруг охота шла на самого Ленни?
Мне оставалось только догадываться и размышлять, и складывать чешуйки одна к одной, закрепляя их рунами и железом. Работа без моих инструментов шла медленно, но кое-что получалось. И когда на шестой день засов в мою камеру заскрежетал, я быстро спрятала заготовку артефакта в карман и вскочила.
– Моя дорогая, – Филипп сиял улыбкой и белоснежным костюмом, заслоняя дверной проем. – Ты едешь в куда более приятное место.
Суровый охранник вновь нацепил на меня кандалы, по счастью, обычные, без рун.
– Спасибо вам, – выпалила я.
А я и правда была ему благодарна: за солому для тюфяка, за то, что убрал того толстого, просто за то, что мое заключение могло быть еще хуже.
– Лучше б тебя сразу убили, ведьма, – зло выплюнул он. – Забирайте!
Эта неожиданная жестокость ударила меня хуже пощечины, и я, как оглушенная, послушно пошла коридорами тюрьмы, постепенно осознавая, что сидела в самой центральной ее части, за тройным кольцом стен и несколькими патрулями охраны. Как только Ленни удалось сюда проскользнуть?
Меня вывели во двор, заставили сесть в крытую повозку и пристегнули кандалы к тяжелой цепи, к которой уже оказались прикованы несколько мужчин устрашающего вида. Дверь закрыли, отрезав свет, колеса загрохотали по дороге. Я пыталась по звукам, доносящимся снаружи, понять, по каким улицам мы едем, ждала, что появится Ленни – такой удачный момент… Но потом повозка остановилась, и меня выволокли наружу, на утоптанный до состояния камня песок. Вокруг широкой каймой вырастали пока еще пустые зрительные ряды, рабочие сновали туда-сюда, перетаскивая колья, камни, детали непонятных конструкций.
Мужчин, которых привезли со мной, погнали куда-то кнутами точно скот, а Филипп широким жестом показал на помост, который выстраивали на краю арены.
– Трон для моей принцессы, – произнес он довольно. – Я бы посадил тебя рядом с собой, Амедея, но ты не захотела и попыталась сбежать. Но оттуда тебе тоже будет очень хорошо видно. Не пропустишь ни одной смерти.
– Ты больной? – вырвалось у меня. – Наслаждаешься чужой болью и страхами?
Филипп снисходительно улыбнулся и протянул руку, чтобы погладить меня по щеке, но передумал.
– Это не болезнь, а сила, – снисходительно пояснил он, опустив руку. – А теперь пойдем, я покажу тебе твою комнату. Там красиво и удобно, и есть ванна. От тебя воняет, Амедея.
Меня подтолкнули в спину и повели в одно из зданий позади арены, и это вновь была тюрьма: с охраной, высокими стенами и решетками на окнах.
Филипп шел рядом, безбожно фальшиво насвистывая какую-то мелодию, но на миг я как будто услышала отголосок другой – сильной и чистой. Но, конечно, мне лишь показалось.
***
– Мой господин! Мой господин!
– Тут нет господ, лысый, – усмехнулся один из надсмотрщиков. – Тут лишь мясо да кровь для горячих игр.
Ревели трубы, били барабаны, толпа шумела в предвкушении зрелищ. Участники готовились к бою: кто молился, кто проверял оружие, а кто задирал противников. Их поделили на две команды, выдали плащи – красные и синие. Герраху достался красный.
– Геррах! Мой господин! Дракон!
Геррах раздвинул плечом воинов и протиснулся к решетке, прутья которой с отчаяньем сжимал Эврас.
– Как ты меня нашел?
– А где ж вам еще быть, мой господин, – едва не плакал тот. – Я ведь знаю, какой вы. Искренний… прямолинейный… с пылкой душой… Дурак вы, мой господин, уж простите.
– Я не мог иначе, Эврас.
Геррах столько передумал за эти дни. Он мог бы прийти той ночью в ее спальню и сделать своею. Он мог бы увезти ее в красные горы силой. Он мог бы поехать с ней вместе хоть на край света, хоть в Эркайю – туда хотела Амедея, в город, где есть академия, в которую принимают женщин-магичек.
Чему они ее там смогут научить? Такой как она больше нет. Амедея исправила его поломанную судьбу, связав оборванные нити. Исцелила его тело и душу. Она – лучшее, что есть в его жизни и во всем белом свете.
Как объяснить то, что у него на сердце, Геррах не знал. Амедея будет здесь, а значит, и он должен быть рядом. Он ей нужен – и он придет. Она приз – и он ее завоюет. В этом было даже что-то правильное. Награда победителю. Она будет принадлежать ему, и от этого внутри ворочалось нечто темное, жадное, собственническое. А он уже принадлежит ей. Не потому, что однажды она его купила. Просто. Все очень просто на самом деле, и Геррах не видел нужды усложнять.
– Вас убьют, – по пухлому лицу Эвраса потекли слезы.
– Может, убьют, а может, и нет, – пожал плечами Геррах. – Видел Амедею?
– Она уже на арене, – всхлипнул он. – Бедная наша госпожа. Пусть боги даруют помощь. Они уже даровали. Хоть я по-прежнему думаю, что вы дурак, мой господин, но я все же верю в вас.
– Вот спасибо, – усмехнулся он.
– Я даже сделал на вас ставку. В мясорубке принимают с таким коэффициентом – вы бы знали! Так что если вы выживете и дойдете до финала – мы озолотимся!
– Ты отличный казначей, – похвалил его Геррах. – И прекрасный друг.
– Все, хватит разговоров, отошел! – надсмотрщик небрежно оттолкнул Эвраса тупой стороной пики.
– Шестой сектор! – выкрикнул Эврас, подпрыгивая и выглядывая из-за плеч толпы, что потекла к зрительным рядам. – Я купил места до финала! Покажите, кто тут дракон!
Геррах кивнул и отошел к своим, в красных плащах.
Амедея уже на арене, и его сердце забилось чаще от того, что совсем скоро он ее увидит. Возможно, он и правда сглупил. Подождал бы немного, выкрал бы ее – может, было бы проще, чем из тюрьмы. Но он не смог бы сидеть в шестом секторе рядом с Эврасом. Он должен быть рядом с ней. Потому что она его шехсайя.
В сухом языке пустыни нет подходящего слова, чтобы объяснить, что она для него значит. Он сказал – желанная, и Амедея оттолкнула его. Но шехсайя – это куда больше…
– Добровольцы, построились, – скомандовал надсмотрщик, орудуя палкой с ловкостью, выдававшей в нем отличного воина. Если бы он оказался на арене, то Геррах, пожалуй, постарался вы вывести его из строя первым. – Играем по командам: красные плащи против синих. Выжившие из команды победителей отправляются дальше.
– А из команды проигравших? – спросил кто-то.
– Горячие игры проводят во славу богов, – пояснил надсмотрщик, прохаживаясь туда-сюда между двумя рядами бойцов. – Бог войны радуется, когда мы проливаем кровь в ненасытный песок, и дарует силу нашим воинам и здоровых сыновей нашим женам. А богиня жизни плачет, и над сухими землями Аль-Малены идет дождь. Понимаешь?
Хитро устраивать горячие игры перед сезоном дождей.
– Если выжил в проигравшей команде, значит, твоя кровь неугодна как жертва богам. И ты уходишь.
Один из мужиков, грузный и неповоротливый, и больше похожий на пекаря чем на воина, вытер нос синим плащом и покосился на дверь позади. Какой бы порыв ни привел его сюда, он уже прошел.
– Но поскольку тут все добровольцы, то в поддавки мы играть не будем, – сказал надсмотрщик.
Между командами опустили решетку, с арены понеслись резкие звуки фанфар.
– Ты что, и правда дракон? – спросил кто-то из синих плащей. – Говорят, драконы из яиц родятся. Или ты по старинке? Ничего своей мамке не поцарапал, чешуйчатый? Тяжело было вылупляться?
Геррах не реагировал на подначки, но уважал их как средство вывести из себя противника.
– Не тяжелее чем тебе родиться из псины, – ответил он.
Мужик тут же ринулся к нему, но надсмотрщики быстро оттолкали его прочь.
Геррах оглядел свою команду. Сплошь отребье да калеки. Вон знакомый дед щерится беззубым ртом и подтирает слюни краем алого плаща. Выходит, надо сделать так, чтобы красные выжили. Очевидный вариант – перетянуть противников на себя. Что там задевает пустынных сильнее всего? Уважают отцов, не любят собак, презирают мужеложцев – все стандартно. Хотя вот еще – трепетно относятся к воде.
Опершись на топор, который он так удачно позаимствовал, Геррах принялся поливать оскорблениями команду противников, испытывая извращенное удовольствие, если ему удавалось скомбинировать в одной фразе все больные точки песчаных.
– Ваших отцов… немытые кобели… а потом испражнились в колодец дома…
В ответ в него полетели оскорбления, проклятия и отличный ножик, который Геррах, выдернув из стены, сунул за пояс.
Когда ворота на арену наконец-то открыли, команда синих плащей его ненавидела, а красные старались держаться подальше, как от прокаженного. А Геррах смотрел на помост, на котором сидела Амедея. На подлокотники ее кресла поставили большие медные чаши, у ног – огромные песочные часы. Амедея закрыла глаза, чтобы не видеть происходящего безумия, и казалась живым воплощением богини правосудия.
– Слышь, дракон, а ты сюда что, за бабой пришел? – спросил один из синих. – Может, в ваших краях приходится ящериц пялить?
Геррах лениво бросил ответное оскорбление, но получилось так себе, без души.
Зрительные ряды были заполнены до краев. Геррах нашел шестой сектор, пробежался взглядом по рядам и увидел Эвраса, который отчаянно махал ему одной рукой, а другой придерживал за плечи тетю Молли, которая уже брякнулась в обморок. В центральной ложе в компании разодетых господ сидел Филипп, весь в белом. Если хорошенько метнуть нож, так ведь долетит…
Взвыли трубы, заревела толпа, и горячие игры начались.
