Я плотно закрыла глаза, а если бы могла, то заткнула бы и уши. Толпа в амфитеатре горячих игр бесновалась и жаждала крови и смертей, и этот голод выплескивался жаркими волнами. Солнце нещадно палило, по моим вискам медленно ползли капли пота, но я не могла вытереть лицо. Я вообще почти не могла шевелиться: запястья были привязаны кожаными браслетами к подлокотникам кресла, а щиколотки обмотаны цепями. Филипп сидел совсем рядом – в центральной ложе, и иногда я чувствовала его взгляд, неспешно ползающий по мне змеей.
Он сам выбрал мне наряд своего любимого белого цвета. Прогнав служанок, расчесал мои волосы, пока я сидела перед зеркалом и пыталась сохранить остатки самообладания. Комната, в которой меня теперь держали, была просторной и даже уютной, но в ней я сходила с ума. Мне казалось, что я задыхаюсь, что весь дом опутывают кольца змеиного тела и затягиваются все сильнее, не оставляя мне шанса спастись.
Ленни исчез и больше не появлялся. Служанки не общались со мной, страшась то ли ведьмы, то ли своего хозяина. Но под матрасом я прятала вещь из драконьей чешуи, которую почти закончила. Я помогу себе сама. Я сделаю такой артефакт, за который Ленни продал бы душу, если бы она у него еще оставалась.
Толпа дружно взревела, и арена под моими ногами наполнилась звоном оружия. Я старалась отрешиться от происходящего, но вздрагивала от каждого крика, приветствующего новую смерть.
– Это так и задумано? – произнес капризный женский голос из центральной ложи. – Почему они все гоняются за одним воином? Что в нем особенного?
– Особенного? – взволнованно переспросил мужчина. – Золотце мое, ты посмотри, как дерется этот варвар! Филипп, я не ожидал многого от первого дня игр, но это восхитительно! Где ты нашел его?
– Сегодня на арене сражаются добровольцы, – сухо ответил Филипп. Его голос я узнала и с закрытыми глазами.
– Доброволец? Так даже интереснее, – восхитилась женщина, и я, не сдержав любопытства, повернула голову и посмотрела на говорившую.
Рыжая дама чуть не перевесилась через перила, жадно глядя на сражение. Ее полные плечи усеивали мелкие веснушки, а шею туго обхватывало сверкающее колье. Жена правителя Аль-Малены решила составить компанию своему мужу. Он сидел рядом с Филиппом и смотрел на арену с таким же голодным восторгом, как и жена.
– Жокфор, они взяли его в кольцо! – она подпрыгнула на месте, и белая грудь колыхнулась в вырезе роскошного платья. – Пятеро против одного! Разве так можно?
– На горячих играх можно все, золотце, – ответил правитель. – Но, похоже, у синих нет шансов, раз уж против них вышел сам бог войны.
Я все же глянула на арену, и мое сердце ухнуло вниз, а потом тут же подскочило и застучало словно бы во всем теле. Это ведь не может быть Геррах? Но в высоком плечистом воине мне чудился именно он. Знакомая мелодия пробилась через рев толпы, и мое лицо стало мокрым от слез.
Я смотрела на Герраха во все глаза, забыв, как дышать. Красный плащ метался язычком пламени, сея смерть. Темные волосы спутались от пота и крови. Смуглая кожа блестела, мышцы перекатывались, движения были легки и стремительны словно ветер. Он здесь, на арене. Но как так вышло? Его поймали и вновь продали в рабство? Нет, Филипп сказал, что сегодня участвуют добровольцы. Значит, Геррах пришел сюда сам? Может, решил, что должен отдать долг за то, что я его исцелила? Но ведь он еще не дракон, рунам надо время…
Геррах оглядел арену и отбросил топор. Исход боя был определен: красные теснили синих с явным преимуществом. Развернувшись, он побежал в мою сторону, скрылся с глаз. Рыжее золотце правителя взвизгнуло, тыча пальчиком куда-то вниз.
А потом за край помоста ухватилась смуглая ладонь, и Геррах, подтянувшись, выбрался на мою платформу.
Он шагнул ко мне и небрежно отбросил ногой песочные часы, в которых еще оставалось достаточно времени для смертей. Часы скатились к краю помоста и упали, жалобно звякнув. Трубы взревели, ознаменовав окончание боя. А Геррах опустился передо мной на колени. На нем была кровь, и я лишь надеялась, что чужая, в черных глазах горело пламя войны.
– Зачем ты здесь? – прошептала я, глотая слезы.
Геррах обнял мои бедра, пачкая белое платье песком и кровью.
– Убрать его! – взвизгнул Филипп, и краем глаза я видела, как он вскочил с места.
– Жокфор, пусть варвар ответит, – потребовала дама. – Значит, он пришел на игры ради ведьмы? Ох, это так романтично!
– Я сказал, что шехсайя значит желанная, – сказал Геррах. Его грудь часто вздымалась, а голос как будто дрогнул. Волнуется? – Но это не совсем так. Просто в вашем языке нет такого слова. Шехсайя – нужная для дракона, необходимая как ветер для крыльев. Ты ветер моих крыльев, Амедея.
Я подалась к нему всем телом, и Геррах быстро обнял меня, запустил руки в волосы, так тщательно расчесанные Филиппом. Горячие губы приникли к моим, и этот поцелуй, с привкусом соли и крови, был словно клятва.
Прогремел приказ, свистнула тетива. Предупреждающая стрела впилась в кресло рядом с моей головой. Геррах отпрянул, поднял руки.
– Я пришел за тобой, Амедея, – сказал он, глядя мне в глаза. – И я заберу тебя отсюда.
Он спрыгнул с помоста, и вскоре красные плащи пошли вдоль края арены, радуясь победе. Зрители приветствовали их, женщины смеялись и тянули руки, чтобы прикоснуться к воинам. Рыжая что-то щебетала, но я не слушала. Мое сердце пело, и в нем звучал тот же мотив, что и у Герраха.
***
Филипп сжимал зубы, и они противно скрипели. Пальцы подрагивали от бессильной ярости, а в груди невыносимо пекло.
Поначалу все шло прекрасно: помост установили вблизи центральной ложи, и Филипп видел искаженное личико Амедеи и пил ее страх, смакуя каждую каплю. Его маленькая ведьма, прекрасная магичка, источник чистых чувств. Белые одежды делали ее похожей на невесту, но теперь ему, конечно, нельзя на ней жениться. Но она и так вся его: от кончиков шелковистых волос, пряди которых так приятно пропускать между пальцами, до маленьких мизинчиков на ногах.
Он уже предвкушал, как придет к ней в спальню после горячих игр, и слижет соленые слезы с ее щек, а потом сделает ей немножечко больно… Или очень – как пойдет.
Но потом появился варвар, и в ее груди запылало совсем другое чувство, от которого Филиппа теперь крутило как от несварения. Полная противоположность страху. Амедея нестерпимо сияла, и это была любовь, яркая точно солнце.
Филипп толкнул дверь, и та, распахнувшись, ударила о стену. Амедея вздрогнула и, встав со стула, повернулась к нему.
– Пшли вон, – приказал он сквозь сжатые зубы, и служанки убежали тихо как мышки. Кто-то даже догадался прикрыть за собой дверь.
Амедея упрямо вскинула голову. Не боится. Голубые глаза воинственно сверкают, тонкие пальчики сжаты в кулаки, как будто она сейчас на арене. В каком-то смысле так и есть, вот только у нее нет шансов победить. Как и у ее дракона.
Белое платье лежало на кровати, измаранное грязью и кровью, и Филипп чувствовал себя так, как будто это его испачкали. Он быстро подошел к Амедее и, размахнувшись, влепил ей пощечину. Она вскрикнула, упала на кровать, прямо на грязное платье. Но, поднявшись и вытерев кровь с разбитой губы, вновь посмотрела на него с гневом и вызовом, и без капли страха.
Она пожалеет об этом. Они оба, вместе с драконом.
Филипп принялся расстегивать рубашку, и голубые глаза Амедеи расширились. Она судорожно оглядела комнату в поисках хоть чего-нибудь, подходящего для защиты.
Ни ваз, ни тяжелых шкатулок, ни острых гребней – он позаботился об этом лично.
Аккуратно повесив рубашку на спинку стула, Филипп шагнул к кровати, и к чувствам Амедеи добавилось нечто еще. Снова не страх. Любопытство. Вместо того, чтобы убегать, она вдруг подалась к нему.
– Что это? – спросила, разглядывая его грудь.
Филипп невольно скосил глаза вниз. Она что, видит?
Амедея подошла ближе.
– Это магия? – она вдруг прикоснулась кончиками пальцев к его груди, провела по строкам, впитавшимся глубоко в кожу.
Нахмурившись, Филипп завел руку для удара снова, но Амедея обхватила его запястье.
– Подожди, – требовательно произнесла она. – Когда это сделали с тобой? В детстве? Усиление жизни, руна силы, а вот здесь я не разберу…
– Моя мать была неспособна дать жизнь ребенку, – ответил он неожиданно для себя самого. – Два моих брата умерли сразу после рождения. Отцу был нужен наследник, и когда родился я, он позвал мага…
Амедея прикрыла глаза, как будто прислушиваясь к чему-то, а Филипп склонил голову и втянул ее аромат. Служанки переодели ее в чистое платье, но от Амедеи еще пахло ареной. Ему нравился этот запах – кровь, смерть и песок.
– Твоя мать умерла довольно быстро, да? – спросила она.
– Через полгода после моего рождения, – подтвердил он.
Она была плохой матерью. Хорошая добровольно бы отдала жизнь за ребенка. Отец, смеясь, рассказывал, что в конце ее приходилось привязывать к стулу, ведь она пыталась задушить свое дитя. Вместе с молоком матери Филипп впитал не любовь, а страх.
Он выдернул руку и оттолкнул Амедею прочь.
– Я могу попробовать все исправить, – вдруг предложила она.
– Что исправить? – искренне удивился Филипп.
– Руны старые, и, наверное, будет больно, – торопливо пояснила Амедея. – Тот маг ошибся или не подумал… Руна жизни замкнута на смерть, но можно переписать по-другому.
Отец говорил, что заплатил магу сундук золота, а Амедея смеет утверждать, что что-то не так? Филипп чувствовал свою силу в виде бесплотных щупалец. Вот одно коснулось тонкой шеи, но отпрянуло, будто обжегшись. Все эта ее любовь, будь она проклята. Не оставила места страху.
– Раздевайся, – приказал он.
Амедея вскинула на него свои голубые глаза.
– Геррах убьет тебя, – сказала она вдруг, и Филипп рассмеялся.
– Ты такая глупая, – с жалостью произнес он, потянувшись к ее разбитой губе, которая заметно опухла.
Амедея отшатнулась и загородилась стулом, как хищный зверек, загнанный в угол и готовящийся дать отпор. Совсем не то, что ему нужно.
– Это я убью его, Амедея, – сказал Филипп. – Не своими руками, конечно, но это сделаю я. Твой дракон сдохнет на арене горячих игр. Его разорвут на куски, пропитают кровью песок, а ты будешь смотреть, как он корчится и страдает, и умирает у твоих ног.
Они оба будут играть по его правилам. Он все сумеет повернуть в свою пользу. Можно было бы убить Герраха прямо сейчас, пока он сидит в казармах, но это не интересно. Да и Жокфор вместе со своей тупой рыжей коровой жаждут зрелищ. Они будут разочарованы, если дракон, так ярко проявивший себя в мясорубке, просто исчезнет.
Нет, Филипп убьет его на глазах у всех. На глазах у Амедеи. Если она не боится за себя, то уж за него точно будет.
– Раздевайся!
Его голос сорвался на крик, и Амедея слегка побледнела.
– Я… У меня женские дни, – стыдливо призналась она, опустив глаза.
Филипп брезгливо поморщился, глянул на белое платье, измаранное кровью, а потом просто ушел. Всему свое время. Он умеет ждать. Он подождет еще.
***
Когда за Филиппом захлопнулась дверь, я кинулась к ней и налепила чешуйку с рунами, чтобы никто больше не вошел. Выдохнув, подошла к зеркалу. Щека горела, а губа опухла и кровила, но мне было даже немного жаль Филиппа. Он не виноват в том, что с ним сделали в детстве.
Отец, желая защитить сына, вплел в него магию. Филипп научился получать силы из эмоций других людей. По сути все мы иногда подпитываемся ими: восхищением, уважением, дружбой или любовью. Если бы слегка подправить руны…
Но я не была уверена, что у меня получится. С Геррахом я всего лишь восстанавливала то, что было раньше. Я подталкивала плетение, и оно продолжалось само. В Филиппе мне пришлось бы менять его суть. Руны стали его частью, а главное – он и сам не хотел ничего исправлять.
Я подошла к кровати и вытащила из-под матраса заготовку артефакта. Он еще не звучал как надо, но я уже слышала, каким он должен быть, – ключ от всех дверей, вскрывающий любые замки и засовы. Ленни с ума бы сошел от счастья. Матовые черные чешуйки ложились одна на одну, руны подхватывали мелодию, ставя акцентные ноты. Пожалуй, с другим материалом у меня бы ничего не вышло, но дракон уже воплощал в себе свободу.
А я купила его и держала в рабстве. Надела браслет – все равно что на цепь посадила. Приказывала…
Щеки запылали от стыда. Когда Филипп приказал мне раздеться, я невольно вспомнила, как говорила то же самое Герраху, не понимая, как это унизительно. Хотя он раздевался без споров и возражений, нисколько не смущаясь наготы. Быть может, из-за второй его ипостаси, животное начало в нем ощущалось так сильно…
Геррах откровенно любовался мною, смотрел на меня с жарким мужским желанием, которое обещало радость и наслаждение. Во взгляде Филиппа было нечто совсем иное, и я не хотела знать – что. Какое счастье, что мне пришла в голову идея наврать про женские дни! Я еще в тюрьме поняла, какой он брезгливый.
А еще – жестокий. Он придумает какую-то каверзу, сделает подлость.
Геррах сказал, я ветер его крыльев. Если бы только его крылья и правда отросли! Он бы подхватил меня и унес прямо с арены горячих игр – хотела бы я тогда посмотреть на Филиппа.
Фыркнув себе под нос, я вернулась к работе. Геррах пришел меня спасти, но и я тоже не собиралась сидеть без дела.
***
Один из воинов скинул красный плащ на пол и, пока надсмотрщик не видел, быстро содрал синий с трупа и накинул себе на плечи. Уловка прошла незамеченной и, опустив голову, он прошмыгнул с остальными выжившими синими плащами вон из казарм.
Геррах не собирался судить его. Богиня уже и так должна была рыдать, глядя, как беспечно обращаются с ее бесценным даром жизни.
– Дракон, – высокий сухой надсмотрщик окинул его взглядом. – Ты хорошо держался.
Геррах пожал плечами. Он не испытывал ни торжества победы, ни особой радости. Но если по-другому получить Амедею не выйдет, то он готов снести хоть всю Аль-Малену до основания.
Их повели узкими коридорами казарм. Пахло кровью и нечистотами, стоны раненых мешались с грубым смехом, лязгало оружие, а кто-то тихо пел поминальную песню.
Филипп узнал его и, конечно, захочет убить. Геррах глянул на своих соратников, но пока что никто не собирался на него нападать. Хотя с белого змея станется отравить его или подослать убийц пока он спит. Придется быть очень осторожным.
– Ты остаешься здесь, дракон, – сказал надсмотрщик, открывая одну из дверей. – У тебя щедрые друзья.
Кто-то присвистнул, а Геррах вошел в комнату, больше похожую на будуар, чем на жилище воина: широкая кровать, изящный столик, уже накрытый к ужину. Вот здесь его и найдут, на мягком ковре и с пеной на губах.
К нему развернулся мужчина: тонкий, светловолосый и даже, наверное, симпатичный. Но отчего-то казалось, что на его по-женски узких ладонях достаточно крови.
– Я друг Амедеи, – сказал он. – Как, видимо, и ты.
***
Филипп вошел в камеру, где его уже ждали.
– Вот эта, господин распорядитель игр, – подобострастно произнес тюремщик. – Артефакт не может определить точно, ведьма ли она. И начальник сказал – обратиться к вам. Говорят, у вас особое чутье, господин Ландо…
Так и есть. У него особый дар, талант, благословение. Он видит людей насквозь. Трусливые, жалкие, лживые – вся изнанка перед его глазами как на ладони. И он пьет их страхи и становится сильнее. Он почти что бог.
Девушка сидела в углу, скованная цепями. Молоденькая, темноволосая, с испуганными блюдцами голубых глаз, она слегка походила на Амедею. Ее страх не был таким вкусным, но, по крайней мере, он был, и Филипп почувствовал, что все же получит удовольствие сегодня. Пальцы чутко задвигались, собирая отголоски будущего наслаждения.
– Я ничего не сделала, я ни в чем не виновата, – жалобно запричитала девушка, прижимая руки к груди.
Кандалы на ее хрупких запястьях казались слишком большими, как будто на вырост.
– Все вы так говорите, – грубо одернул ее тюремщик. – Закрой свой поганый рот.
Она послушно сомкнула дрожащие губы. Конечно, она не ведьма. Обычная девчонка. Быть может, чувствует этот мир чуть тоньше, чем остальные, вот артефакт и забарахлил.
– Так что скажете? – спросил тюремщик совсем другим тоном. – Ведьма?
Филипп выдержал паузу, в которой страх и напряженное ожидание, и надежда слились в один пульсирующий пучок чувств. Пальцы подрагивали от предвкушения.
– Да, – соврал он.
Девушка взвизгнула, забилась в припадке паники, пытаясь выбраться из цепей, и ее страх и ужас захлестнули его такой мощной волной, что Филиппу пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть от внезапно накрывшего его пика удовольствия.
Он развернулся и поспешно вышел, и сердце в его груди, исписанной рунами, стучало сильно и громко. В брюках стало мокро и липко, и Филипп запахнул полы длинного пиджака, прикрывая бедра.
Приятно, но все же не то. Это как удовлетворять голод обычной кашей. А ему хотелось деликатесов.
Филипп мечтательно улыбнулся. Он получит свое, когда дракон вновь окажется на арене. Амедея будет в ужасе.
