Однако 1976-й сложился для Лема чрезвычайно удачно. Писатель, конечно, не подозревал тогда, что это будет последний такой ударный год. Прежде всего критика отметила его сборник «Критические статьи и эссе». Обстоятельно и позитивно отозвались о литературоведческих частях сборника Малгожата Шпаковская[935] и Анджей Стофф[936] (в естественно-научную они залезать не стали). 42-летнему заместителю декана филфака Силезского университета Витольду Навроцкому (в будущем главному прорежимному литобозревателю) понравилась в сборнике критика использования в литературоведении теории информации и методов естественных наук – то есть того, что сам Лем применял в «Философии случая»[937]. 27-летний поэт, научный сотрудник Института польской филологии Вроцлавского университета Станислав Бересь тоже с уважением отозвался о литературоведческих рассуждениях Лема, но поставил на вид отсутствие единой концепции сборника. Впрочем, тут же оговорился, что вину за это несет не столько автор, сколько «Выдавництво литерацке», зарабатывающее на писателе (откуда и брались бесконечные переиздания старого материала с минимальным добавлением нового)[938]. Неожиданно холоден к «Критическим статьям и эссе» оказался Мацёнг, который честно признался, что сплошь и рядом не понимал аргументации Лема, а в некоторых случаях ему казалось, что автор просто забалтывает вопрос. Кроме того, на его взгляд, Лема отличал странный подход к человечности: он считал, что всех людей, в том числе и сексуальных маньяков, можно разбить на типы и среди этих маньяков тоже определить норму, отклоняющиеся от которой могут считаться ненормальными даже среди маньяков (Лем рассуждал об этом в эссе о «Лолите»). По мнению Мацёнга, Лем не учел, насколько условно понятие нормы у человека и насколько оно зависит от культурной среды[939].
А вот Вечорковский в «Трыбуне люду» заметил, что Лем, в сущности, пишет одну и ту же работу – о человеческом разуме. Особо он похвалил писателя за то, что тот в одном из текстов сборника отмежевался от распространенной на Западе теории о соперничестве интересов как движущей силе прогресса: «Писатель языком кибернетики, используя аппарат кибернетической логики, высказывается в пользу модели общественной кооперации, в которой должно произойти „усиление позитивных компонентов этики (доброты ко всем)“ <…> Ставка на общественные науки как шанс для человечества, постоянная критика потребительского общества и рыночной системы, опирающейся на „свободу доминирования“, предпочтение культуры и этики технологиям, а качества жизни – гедонизму указывают на приверженность Лема социалистическому гуманизму»[940]. Удивительно, но совершенно те же ценности – доброта ко всем, важность культуры и этики, неприятие потребительского общества – в те годы отстаивал другой известный краковянин Кароль Войтыла. Однако в его понимании они являлись неотъемлемой частью христианского образа жизни и, уж конечно, никак не были связаны с социализмом, даже наоборот. Войтыла очень бы удивился, если б узнал, что проповедуемая им этика солидарности (как он ее называл) свидетельствует о его приверженности социалистическому гуманизму. Лем, пожалуй, удивился не меньше, прочтя текст Вечорковского: социализм давно уже был ему так же чужд, как и религия. Не странно ли это: три человека столь разных убеждений защищали одну и ту же позицию, считая ее логично следующей из своей (и только своей) философии?
В августовском номере «Нурта» за 1976 год, целиком посвященном польской фантастике (в связи со съездом фантастов в Познани), Ежи Кмита оспорил тезис Лема, будто литература, в отличие от науки, развивается вне логических связей. Кмита заявил, что Лем в «Критических статьях и эссе» взялся анализировать литературу в отрыве от ее культурного окружения, а если его учитывать, то окажется, что развитие литературы тоже подчиняется логике[941]. В том же номере появилась статья Евгения Брандиса о научной фантастике и современном человеке. Написанная высокопарным слогом (в Польше так обычно писали в «Трыбуне люду» и подобных изданиях), она отдавала должное Лему как прогнозисту развития науки[942].
