Гомулка тут же показал, что держит слово: ни словом не осудил советскую интервенцию в Венгрии, случившуюся в начале ноября. Поляков же судьба Венгрии задела за живое: одна журналистка, которая вела репортажи из охваченного боями Будапешта, по возвращении покончила с собой, а ее похороны превратились в многотысячную манифестацию. Ворошильский, который на протяжении 1956 года приложил немало усилий для развала окостеневшего Союза польской молодежи, закончил год публикацией «Будапештского дневника». 2 декабря «Нова культура» опубликовала «Заявление польских писателей» в поддержку венгров. Подписанное двумястами девяносто одним человеком, оно увидело свет в последний день съезда СПЛ, на котором председателем избрали Слонимского. А главным редактором органа СПЛ, «Новы культуры», стал Ворошильский.
Чуть ранее возродился почти в прежнем составе «Тыгодник повшехный». Да не просто возродился, а стал рупором целого политического движения католиков-мирян, которое с благословения освобожденного тогда же примаса Вышиньского приняло участие в январских выборах в Сейм, проведя тринадцать депутатов! Их фракция, получившая название «Знак» (по имени теоретического журнала, в котором обсуждались проблемы католицизма), стала единственной во всем советском блоке легальной политической группой, которая не признавала руководящей роли партии и не опиралась на марксизм.
Настроения Лема в тот период менялись в унисон с колебаниями общественной атмосферы. Например, еще 22 ноября 1955 года он заверял Сцибор-Рыльского в письме, обсуждая антитоталитарный (но лояльный строю) роман Анджеевского «Темнота скроет землю»: «Партия ведь многого не знала. Партия <…> народу не лгала». И заканчивал письмо пожеланием по-русски: «С коммунистическим приветом»[385]. В начале февраля 1956 года, по свидетельству Щепаньского, Лем восторгался новомодной «Обороной Гренады» Казимира Брандыса: «Оттепельные марксисты восхищаются и делают из него образец смелости. Лем тоже дал себя провести»[386]. 4 апреля Лем фиксировал торможение оттепели, а 12 апреля докладывал, вернувшись из Варшавы: «Редактор „По просту“ временно отстранен, „Нову культуру“ и „Пшеглёнд“ обкорнала цензура, Османьчик[387] получил нагоняй в ЦК за тексты о Сейме. Только Путрамент, как обычно, „во главе“ и там, где нужно»[388]. А вот запись в дневнике Щепаньского от 29 апреля: «Три дня назад Лем читал великолепную фантастическую повестушку с невероятно ядовитой сатирой на марксизм. Тешит себя ложной надеждой, что у него возьмут это на публикацию» (речь, конечно, о «Тринадцатом путешествии» Ийона Тихого). Где-то в это же время, очевидно, Лем написал и антисталинскую пьесу «Низкопоклонство», в которой, как сам потом вспоминал, высмеял слоган советской пропаганды о низкопоклонстве перед Западом. В поздних интервью, когда ему казалось, что пьеса утеряна, он утверждал, будто сочинил ее еще до свадьбы и даже записал на магнитофон. Но других свидетельств этому нет, а магнитофон Лем купил лишь в июне 1956 года, посетив ГДР. К тому же говорящие фамилии героев пьесы очень напоминают такие же фамилии персонажей пьесы Маяковского «Баня», чей польский перевод вышел как раз в 1956 году[389].
В конце мая – начале июня, как упоминалось, Лем провел две недели в Берлине: восточногерманские кинематографисты собрались экранизировать «Астронавтов», а издатели взялись переводить «Неутраченное время» и только что опубликовали «Магелланово облако». Лем был ошеломлен – его встречали как европейскую знаменитость: каждый вечер водили в театр, устроили ему несколько теле- и радиоинтервью и две пресс-конференции! А еще осыпали деньгами, благодаря чему он купил магнитофон и подарки для Барбары, заодно заехав в западную, капиталистическую часть города. Этот триумф настолько потряс Лема, что он даже забыл на время о своей неприязни к немцам[390]. Да и как тут не изумиться? В Польше он был всего лишь автором пары нишевых романов (впрочем, довольно популярным: в феврале ему организовали встречу с читателями в Национальном музее столицы), а «Неутраченное время», на которое возлагалось столько надежд, во-первых, искорежила цензура, испортив всю композицию, а во-вторых, оно утонуло в потоке куда более громких сочинений, тоже дожидавшихся своего часа. Вырваться из фантастического гетто никак не удавалось, как Лем ни пытался[391]. К тому же в Польше появился еще один юный властитель дум, сменивший в этой роли погибшего Боровского, Марек Хласко. Его рассказ «Первый шаг в тучах», вышедший в ноябре 1955 года на страницах «Новы культуры», так прогремел, что премьер Циранкевич уже в апреле предложил Хласко квартиру в любом новом доме столицы, а одноименный сборник рассказов за год был издан трижды общим тиражом в 50 000 экземпляров! И это у 22-летнего автора, который даже не был членом СПЛ![392] Лем и мечтать не мог о таком ажиотаже вокруг своего имени. Пока не оказался в ГДР.
