Вернувшись, он застал Барбару совершенно больной и пытался развлекать ее электрической железной дорогой и советскими песнями, которые записывал на магнитофон. В июле Лем с женой на прогулочном судне «Мазовия» совершили вояж по Балтике с заходом в Осло, Берген, фьорд Ставангер и Копенгаген. Путешествие оформлялось через СПЛ, который располагал четырьмя местами на корабле, но в «писательской» каюте оказались только Лемы, поскольку двое других претендентов отказались доверять свои жизни речному судну. Лемы имели 34 доллара на двоих (сверх этой суммы менять было запрещено), так что насладиться покупками не удалось. Зато насладились видами, особенно луна-парком в датской столице. Видимо, под этим впечатлением Лем потом описал космодром в «Возвращении со звезд»[393]. По окончании вояжа Лем опубликовал в «Нове культуре» свои ощущения от путешествия, которые, в общем, вписывались в дежурный нарратив о мире развитого капитализма: очень благоустроенное, но бездуховное общество потребления. Знаменательно, однако, что Лем ничего не сказал о классовой борьбе – все-таки оттепель![394]
Этот текст увидел свет после июньского кризиса отношений писателя с «Новой культурой», когда он отказался отправлять туда материалы, обиженный на члена редколлегии Леона Пшемского, который не хотел брать у Лема ничего, кроме научно-популярных текстов (а Лем отправил ему, кроме всего прочего, статью «Человек и власть» и отрывок из «Диалогов»)[395]. Пшемского можно было понять: незадолго перед тем ему приостановили членство в ПОРП из-за чрезмерного либерализма, так что он не хотел лезть на рожон. Зато «Пшекруй» 29 июля опубликовал, пожалуй, самое знаменитое путешествие Ийона Тихого – четырнадцатое – про сепульки и охоту на курдлей. Один этот рассказ принес Лему славы больше, чем все предыдущее творчество[396]. Надо думать, что в нем Лем в юмористическом ключе изобразил собственные мучения при написании «Диалогов»: недаром в рассказе встречается мотив копирования разумных существ, чему посвящен первый диалог.
Бурные события 1956 года – разоблачение культа личности Сталина, шумиха вокруг Лема в ГДР, путешествие в Данию и Норвегию, успех рассказа про сепульки, возвращение к власти Гомулки, будапештское восстание – на какое-то время лишили писателя присущей ему осторожности. В конце ноября он с внезапным пылом взялся перехватить у Махеека «Жиче литерацке». С ним заодно действовали 32-летний театровед Ян Павел Гавлик, 40-летний историк искусства Януш Богуцкий и 25-летний литературный критик Ян Блоньский (еще один «выпускник» школы Выки). Подбили на «заговор» и Щепаньского. Махеек месяцем ранее вошел в состав исполкома краковского комитета партии, чем усилил свои позиции (хотя секретарем ему стать не удалось). На этом посту он проявил решительность и даже некоторую оппозиционность: выступил за то, чтобы выбрать нового председателя краковской парторганизации, не дожидаясь решения Варшавы. Им стал бывший социалист Болеслав Дробнер, с которым у Махеека когда-то был конфликт[397]. То ли поэтому, то ли еще по какой причине, но в беседе с «заговорщиками» Махеек неожиданно оказался уступчив и согласился включить всех пятерых в редколлегию, однако затруднился с кандидатами на увольнение. Тем временем в самой редакции вспыхнул бунт из-за «реакционности» шефа, поддержавшего подавление будапештского восстания и осудившего студенческий ревком. Соратники Лема охладели к «перевороту», так что на последнюю встречу с Махееком явился он один – вот только не пришел сам Махеек. Щепаньский предположил, что ловкий политикан просто использовал их для создания видимости либерализма[398]. Как бы то ни было, Гавлик, Блоньский и Богуцкий вскоре стали членами редколлегии «Жича литерацкого», а Лем, наоборот, отказался от сотрудничества с газетой.
Конец года ознаменовался для Лема изданием «Путешествия тринадцатого» в журнале Общества польско-советской дружбы («Пшиязьнь»/«Дружба»), а также тем, что Лем все же порвал с «Новой культурой», но не из-за несмелости редакции, а, наоборот, из-за ее радикализма. Он отправил письма Ворошильскому и Сцибор-Рыльскому, объяснив, что не имеет смысла превращать газету в место полемики со сталинистами, как делали они, ибо партия неисправима и держится на насилии, а отнюдь не на идеологии[399].
