1958 год прошел для Лема в бесконечных хлопотах с ремонтом дома. Лем очень рассчитывал на деньги от немцев, чтобы заплатить кооперативу, но съемки буксовали: писатель настаивал на правках сценария, немцы отсылали его к Старскому, а тот, признавая правоту Лема, отказывался говорить с немецкой стороной, боясь, что та разорвет контракт. Лем чувствовал себя брошенным и в письмах поливал директора «Иллюзиона» последними словами[461]. В июне он взвыл в одной из статей: «<…> За последние два года массу времени у меня отняла работа над фильмом, причем большое число сопроизводителей и инстанций, особенно значительное при любой кооперативной продукции, почти лишило меня охоты к сотрудничеству»[462]. Артачилось и издательство Министерства обороны, взявшееся печатать «Расследование»: по его настоянию в мае – июне Лем вынужден был внести изменения в роман[463]. Но была и хорошая новость: советский журнал «Наука и жизнь» выразил желание опубликовать «Магелланово облако», а во втором номере журнала «Польша» вышел фрагмент романа, переведенный все той же Зинаидой Бобырь. Еще Лем заключил сразу три договора на будущие романы, а в июньском номере краковской газеты «Трыбуна малопольска» секретарь Польского общества астронавтики Ольгерд Волчек внезапно похвалил «Астронавтов» за то, что роман прошел проверку временем, несмотря на некоторые технические архаизмы[464]. Наконец, тогда же на польском ТВ вышел телеспектакль «Конец света в восемь часов».
Продолжалось общение с объединением «Кадр» (откуда Лем и узнал о неприятностях Тёплица с Министерством школьного образования). Там были заинтересованы в новых фильмах по произведениям Лема, причем в письмах впервые появляется фамилия Пиркса, который окажется героем трех рассказов из сборника будущего года «Вторжение с Альдебарана»[465]. А пока из печати вышли два других рассказа из этой задуманной книги – «Друг» (в «Здаженях», где Лем до сих пор публиковал только фельетоны) и «Вторжение» (в «Штандаре млодых»). Но главное: в конце года сразу две газеты – катовицкая Trybuna Robotnicza («Трыбуна роботнича»/«Рабочая трибуна») и Gazeta Białostocka («Газета бялостоцка»/«Белостокская газета») – начали публиковать фрагменты его нового романа «Эдем», о котором Лем, пока писал его, никому не сообщал, что выглядит очень странно[466]. Как правило, он не скрывал своих творческих планов даже от прессы, не говоря уже о друзьях, – а тут полное молчание. Уж не потому ли, что Лем вновь обратился в нем к теме, слишком близкой ему и потому опасной, – к Холокосту? Ибо чем является биологическая сегрегация обитателей Эдема с отсевом ненужных, как не описанием политики нацистов? А вынос тел из развороченной ракеты – разве это не воспоминание о том, как самого Лема привлекли к «разгрузке» Бригидок? За шокирующей картиной жизни на Эдеме легко не заметить другой важной для Лема вещи: он впервые решился описать инопланетян и принципиально другое общество. Учел Лем и другой упрек – всегдашнее свое пристрастие к описанию межпланетных перелетов. Поэтому теперь он вообще не стал говорить о полете – «Эдем» начинается сразу с падения земного космолета на другую планету. А вот в области психологии «Эдем» был явным шагом назад: персонажи романа лишены не только характеров, но даже имен – одни лишь профессии.
Надо сказать, что первый блин отнюдь не вышел комом, хотя позднее Лем считал свой роман неудачным и не любил говорить о нем. Разумные существа с электрическими органами, состоящие из симбиоза двух биологических видов; тоталитарная власть, отрицающая свое существование; промышленность замкнутого цикла, работающая сама на себя, – от всего этого в 1958 году шла кругом голова.
Польская критика восприняла роман крайне неоднозначно, как и вышедший с ним в один год сборник «Вторжение с Альдебарана». В этом сборнике имелся психологически мощный «Молот», предвосхитивший сюжет с бунтом бортового компьютера в «Космической одиссее 2001 года»; была великолепная юмореска «Вторжение с Альдебарана», которую одно время собирались экранизировать главный комедиограф польского кино Станислав Барея и сам великий Анджей Вайда; еще присутствовали тщательно выписанные истории о пилоте Пирксе («Испытание», «Патруль», «Альбатрос»), из коих третья перетолковывала на фантастический манер знаменитое стихотворение Милоша «Campo di Fiori», а две другие поднимали вопрос надежности продвинутой техники и степени ответственности человека; кроме того, был еще неплохой «Друг», написанный довольно архаически, но, как и «Молот», посвященный теме зарождения искусственного разума, о которой Лем много рассуждал в «Диалогах»; наконец, имелись три настоящих триллера о враждебной человеку жизни: «Вторжение», «Exodus», «Темнота и плесень».
