Макс был хорош собой. Францишек, его прадед, смахивал на гриб: никогда не блистал красотой, однако и в молодости, и позднее было в нем что-то от здорового, пахнущего лесом боровика. Яшка хорошо смотрелся среди волов и лошадей. Он сливался с песком и пылью далеких южных дорог — словацких, венгерских, балканских. Тело Яшки дышало зноем, свистом бичей, лошадьми, которых он сгонял в табуны, ночными кострами. Он и не притворялся человеком, в этом не было необходимости. Анджей сиял, как канделябр, усеянный свечами, бесстыдный в своей византийской красоте. Макс же отличался той красотой, какая раздражает пожилых женщин. Но дама, сидящая в пабе, недалеко от стены, была молода и, прежде чем Макс добрался до стойки, медленно и осторожно ставя ноги, как человек, вошедший с яркого солнца в полумрак, пока глаза не привыкнут к перемене освещения, оглядела его с головы до пят, он это заметил и повернул с гневом и досадой голову, что, несомненно, делало ему честь.
Макс уперся животом в стойку бара и заказал содовой, а потом, когда ее подали, темного пива. Он выпил воду, держа пивную кружку в руке, поискал глазами удобное место. Нашел его у дверей в соседний зал, там был кегельбан, но стояла тишина, поскольку игры не было. Пригубил пиво — оно было холодное, но слишком сладкое. Поставил кружку и глянул на девушку, которая, пока он был занят поисками места, наблюдала за ним, и об этом он знал. Макс смотрел на нее, как смотрит мужчина, понявший, что возбудил к себе интерес, и оттого в нем проснулась самоуверенность, способная, кстати, все испортить. Макс не был ловеласом и не отличался влюбчивостью, что, заметим мимоходом, друг с другом не связано. Он был как-то влюблен три недели в студентку из своего университета, привлекательную, но не слишком содержательную девушку. Вот и все, что касается чувств. Зато необходимый опыт, правда иного характера, он приобрел в борделях, куда стал наведываться позднее сверстников, зато регулярно, хоть и не слишком часто. Это предохранило его от половой распущенности и вместе с тем приобщило к проблемам, решение которых преподносит порой горькие пилюли молодым людям и — не дай Боже — немолодым уже мужьям, если не позаботиться вовремя о соответствующем образовании.
Макс не считал себя красавцем. Да он им и не был. Красавцем был его отец. Но Макс любил свое тело и следил за собой. Остерегался всего, что приносило вред, даже не садился в седло, хотя был создан для верховой езды. Когда еще мальчишкой он глотал книги Дюма, столь ярко описавшего красоту графа Монте-Кристо, когда читал о стройном Яне Скшетуском или о гиганте Кмитице и тут же гляделся в зеркало, где отражалась его невзрачная фигура, ему становилось обидно, что он никогда не будет таким, как они, и женщины при виде его не начнут падать в обморок, взволнованные, ошеломленные, предугадывающие наслаждение. С этим он смирился, что уберегло его от самонадеянности и спеси. В то же время нельзя сказать, чтоб он страдал по поводу своей внешности. Он был достаточно умен, чтобы осознать: в его облике нет ничего ущербного. Широкоплечий и тонконогий, он казался ниже среднего роста из-за особенностей своей фигуры. Голова массивная, зато правильной формы. Лицо круглое, но мужественное. Жестокий стальной блеск глаз смягчался легкой насмешливой улыбкой, блуждающей на чувственных, по-женски пухлых и алых губах. «Такие, чтоб целовать да целовать», — сказала ему проститутка в Гамбурге, когда искусно и с удовольствием делала то, что варшавские девицы делали неохотно и за дополнительное вознаграждение. Ни одна женщина ни разу не упала в обморок, завидев его, и никто не оглядывался на него в парке или на улице, но, когда он случался рядом, женщины чаще думали о его теле, чем о его душе, а это ни одного мужчину пока что не огорчило. Они часто рассматривали его руки, а протягивая свою — касалось это в основном замужних женщин, не барышень, — складывали ладонь наподобие теплой ямки, куда он всовывал свою широкую, смуглую, с длинными пальцами руку.
Sex-appeal Макса бросался в глаза — определение чисто английское или американское, оно стало применяться и к мужчинам, но на континенте называлось обычно шармом и относилось к расфуфыренным межеумкам, напомаженным и смазанным брильянтином, чьи рты не смыкались круглые сутки, исторгая всякие любезности, шуточки и комплиментики, которые, по-видимому, так забавляют и увлекают аристократок, мещанок и мужичек.
