Он расположился в одном из вагонов воинского эшелона, до отказа набитого овсом, оружием, лошадьми, солдатами и офицерами. Поезд тяжело сдвинулся с места и неуклюже покатился по Подольской возвышенности, разъезжаясь с такими же поездами, идущими в противоположном направлении. И он подумал: вот он едет или, вернее, его везут навстречу новым испытаниям, которые, подобно прежним, он примет с покорностью и которые, что ни говори, не внесут в его жизнь ничего нового, ничего такого, чего он уже не познал или не предвидел. Мысль, что, возможно, он не вернется, его не ужасала.
Шел мокрый снег, пахло войной, хотя они от нее отдалялись. На станциях ржали лошади, раздавался топот кованых сапог, слышались смех и ругательства.
Он шевельнулся в кресле. Поднес руку к лицу, затем провел ею по бритому черепу. Открыл глаза и осмотрелся в комнате, знакомой ему и в то же время незнакомой, как если бы он был тут всегда и в то же время никогда здесь не был. Трехчасовой сон его освежил. Он глянул направо. Отблески сверкающих снежных сумерек отражались на столике. Коньяк был не тронут, кофе остыл, сигара превратилась в пепел.
Перед ужином он решил пройтись по саду. Стоял сухой, морозный и безветренный вечер. Снег уютно скрипел под ногами. Он шел по аллее между двумя рядами деревьев в тяжелой меховой шубе, подняв воротник, в шапке с коротким меховым козырьком, на котором забавно, словно перья у чомги, топорщились волосики. В том месте, где аллея кончалась изящной статуей косули на высоком цоколе — собственно, даже не косули, слишком коротки были ноги и слишком узок круп, и потому ее считали антилопой, — он свернул влево на тропинку, ведущую сквозь заросли одичавшей малины к неширокой, но глубокой речке, притоку близкого Буга. Именно здесь росли деревья, которые он особенно любил, — цель его детских странствий. Несколько дубов и лип, а посередине — высокоствольная сосна. Теперь, когда лиственные деревья осыпались, она была красивей всего, в ней ощущались, как, впрочем, и всегда, очарование, гордость и независимость. Он глянул вверх, на подвешенную под небом крону, приблизился к стволу и приложился щекой к шершавой коре. Небо было свинцовое, как это бывает в мороз перед снегопадами. Он сел на скамейку, стоявшую чуть в стороне, ближе к замерзшей реке. На другом берегу виднелись очертания деревьев: парк в этом месте переходил в небольшой, в несколько десятков акров, лесок, отделяющий усадьбу от деревни. Какая тишина, даже собак не слышно… И он в этой тишине в первый день своего возвращения домой. Он подумал, что теперь дни, месяцы, годы полетят быстро, как буддистские молитвы, наматываемые на барабанчик, и их бег будет отмечен возрастающим утомлением души, ослаблением мысли, угасанием тела, и в летнюю пору он будет приходить сюда, на свое любимое место, садиться на скамью и любоваться лесом за рекой, пока наконец тридцать, а может, и сорок лет спустя в шубе и заячьей шапке сюда не явится подточенный хворью старец, не обопрется неподвижными, костенеющими руками на трость, а время, отделяющее его от того момента, есть нечто, что может быть и может не быть, ибо если оно будет, а оно будет наверняка, то оно окажется бесплодным. И еще он подумал, что этот промежуток не заполнит ни любовь, ни дружба, ни работа, явись они даже в самом привлекательном образе, ибо прав был тот человек, которого он познал и полюбил, хотя провел с ним всего несколько часов: нельзя никуда вернуться, если вышел ниоткуда, а как раз это с ним и случилось. Кем он был, тот немолодой грузный мужчина с изборожденным морщинами лицом, с отважным и вместе с тем усталым взглядом? Как случилось, что они нашли друг друга в переполненном пивном зале, хотя прежде судьба их не сводила? Отчего они повели сразу нескладную бурную беседу, извергая из себя тяжелые мысли, будто это сулило им облегчение? Отчего, разговаривая с этим человеком, имени и национальности которого он не знал, он возражал против собственных убеждений и соглашался с тем, что им противоречило? Как случилось, что они перешли на «ты», когда в тот июльский вечер в пустом доме Веренеева, фабриканта и библиофила, они продолжали начатый еще на рассвете разговор, который явился для обоих очищением?
— Самое горькое, что может ждать мужчину! — воскликнул он там со страстью, когда его пожилой собеседник признался, что никакой мечты у него уже не осталось. И повторил это снова именно в тот момент, когда в холле зацокали сапоги с двойными подковками, что было особым шиком штабных офицеров. Что сталось с тем человеком? Где он теперь? Почему он так часто его вспоминает?
Он поднялся со скамейки и двинулся к дому. Оттуда долетал мягкий перестук движка от динамо-машины. Он тяжело шагал, словно придавленный годами, которые надвигаются. Он подумал, что, съев ужин, вернется в библиотеку и вновь сядет в кресло, а утром после завтрака сделает то же самое и, возможно, всякий раз на ночь будет просить, чтоб ему постелили в кабинете, потому что столь многое надо передумать в тиши.
