— Тебе чего? — спросил один из часовых, сидевших у костра. Даже не приподнялся, повернул лишь голову и глянул с неприязнью. Двое других смотрели по-прежнему в тлеющий огонь, у одного голова была замотана шарфом.
— Мне бы помочиться, — ответил Станкевич хрипло.
— Ну и мочись, — отозвался часовой, словно с облегчением, что дело всего лишь в этом.
Тот, с шарфом на лбу, поднял голову. Лицо у него было бледное, в морщинах. Он поправил винтовку, зажатую между коленями, и глуповато ухмыльнулся.
— У меня руки связаны, — сказал Станкевич.
Часовой зло на него взглянул и заорал:
— Ах ты, такая-рассякая твоя мать, хочешь мочиться — мочись, не хочешь — не надо, не приставай к людям ночью с пустяками.
Обвязанный шарфом засмеялся и вновь опустил голову, вглядываясь в огонь. Станкевич постоял минуту, потом повернулся и вошел в амбар.
— Мерзость, все мерзость, — прошептал он. — Пустяк, без значения, а все равно мерзость.
Он расставил пошире ноги, постоял так недолго с выражением страдания на лице. Потом отрывисто рассмеялся и вновь сел на чурбак. Вспомнился случай, произведший на него тогда большое впечатление.
Было позднее лето 1918 года. Овладев Кавказом, белые добивали остатки отходящих на восток большевиков. Ночью, в момент ожесточенной перестрелки, его ранили в ключицу. Пуля разорвала кожу вместе с мышцей плеча, рана была не тяжелая, но жгло как огнем. К тому же еще стояла сорокаградусная жара. Со стороны Азовского моря дул горячий ветер, поднимая облака пыли, степь была серая, гнетущая. Он сидел на подводе, привалясь спиной к стойке. Рядом, на сене, прикрытый брезентом, лежал молоденький подпоручик. Его била дрожь, и он, не открывая глаз, стонал. Вдруг умолк, а мгновение спустя поднял руку, как бы желая заслонить лицо, и прошептал по-польски:
— Матка Боска… Боже, Боже…
Станкевич повернулся к раненому и спросил:
— Хотите пить? Может, повернуть на бок, солнце не будет слепить глаза.
Юноша ничего не ответил, только вытянулся в струнку, и желто-белая кожа стала впитываться, казалось, в его череп.
«Кончается», — подумал Станкевич и отвернулся. Возница, пожилой плечистый казак, напевал тихонько, наверное уже с час, какую-то песню. Их обогнал в облаке пыли идущий крупной рысью эскадрон из дивизии Улагая.
— Боже, Боже, — прошептал опять офицерик и, не открывая глаз, поднял голову.
— Через час будет легче, — пробурчал Станкевич, пододвигаясь к раненому, — зайдет солнце. Воды дать?
Подпоручик помотал в ответ головой.
— Вы поляк? — спросил Станкевич.
Юноша открыл глаза и метнул на Станкевича быстрый, вполне осмысленный взгляд.
— Да. Где мы находимся?
— Преследуем остатки красных. Ночью будем в Нарине.
Юноша приподнялся на локте, вскрикнул и упал навзничь на сено. Казак, не прерывая песни, обернулся.
— А вы?.. Вы знаете польский?
— Да, — пробурчал Станкевич.
— Простите, не расслышал, — сказал офицерик.
— Да, знаю, — отозвался Станкевич громко и неохотно. Потом, отерев потное лицо, спросил: — Куда вам засадили?
Юноша откинул край брезента, правая нога была обмотана кровавыми тряпками.
— Осколок гранаты, — сказал он, — разодрало от колена до паха.
Станкевич усмехнулся:
— До свадьбы заживет.
Молодой человек закрыл глаза. Станкевич покивал головой и, не глядя на раненого, повторил по-польски:
— До свадьбы заживет. — И тут же оживился: — Так говорила в детстве моя мать, когда я показывал ей свои синяки и царапины.
— Что мы тут делаем? — спросил офицерик таким тоном, словно только что пробудился от глубокого сна.
Но Станкевич не ответил, вслушиваясь в нахлынувшие воспоминания. Лишь минуту спустя бросил на юношу рассеянный взгляд:
— Вы, кажется, о чем-то спрашивали?
— Что мы тут делаем, полковник? Здесь, в этой степи?
— Воюем.
— Так. А за что?
Казак хлестнул кнутом лошадь, та пошла рысью; поправив шапку, он запел во весь голос, то и дело обрывая фразу, которую только что старательно вывел.
— Заткнись! — крикнул Станкевич. — Сволочь…
Казак смолк, но не сразу, а так, словно песенка все еще булькала в глотке независимо от его воли.
— Оставьте его, он мне не мешает, — сказал юноша и, посмотрев внимательно на Станкевича, добавил: — Так вы тоже поляк?
— Да, и не единственный в этой армии, — ответил с раздражением Станкевич. Помолчав, добавил: — Нет, не поляк. Родители были поляками. Впрочем, неважно…
— Может, и было неважно, да теперь все изменилось. В Польше создан, говорят, какой-то Регентский совет. Есть своя армия. Появился шанс на независимость.
— Ну и что?
Юноша заслонил глаза рукой, его вновь трясла лихорадка. Гудя, пронесся в пыли открытый «даймлер» с генералом в очках, тот сидел выпрямившись, скрестив руки на трости.
Поднялась туча пыли, накрывая дорогу. Кони, фыркая, замедлили шаг. Возница стеганул по крупам, но это не дало результата: лошади лишь для виду пробежали немного рысью. Ветер поутих, и сухости как бы поубавилось. Метрах в сорока впереди шел отряд кадетов.
— Что мы делаем здесь, полковник? — вновь спросил юноша.
— Связан ли ваш вопрос с Польшей? Точней сказать, с этим, как вы определили, шансом на независимость?
— Не знаю, не знаю…
