— На крюк! — Затем, обращаясь к одному из всадников все тем же сонным, лишенным эмоций голосом, добавил: — Чистая работа, Рогойский. — Не поворачиваясь, расстегнул ширинку и помочился под ноги лошади.
В следующее мгновение массивное, тяжелое тело еще не пришедшего в себя человека повисло на подтянутой к крюку веревке, затрещали выворачиваемые руки.
— Через полчасика запоет, как донской соловей, — пробурчал Печененко и неуклюже заковылял к хате, возле которой стояло элегантное коричневое ландо, запряженное парой крупных, упитанных меринов.
Двое из прибывших двинулись на лошадях шагом по размокшему проселку.
— Не худо бы выспаться, — заметил один из них, вынимая ноги из стремян.
— Не худо, — отозвался второй.
Вскоре они свернули в узкую аллейку, обсаженную каштанами и ведущую к двухэтажному дому с плоской кровлей, напоминавшему то ли школу, то ли склад, а может, контору волостного старосты или же загородную дачу зажиточного горожанина.
— У меня есть бутылка самогону. Не желаете? — осведомился тот, который заговорил первым.
Второй глянул ему в лицо и, словно обеспокоенный чем-то, сказал:
— Все это до чертиков просто. Так же просто, как смерть того солдата, которому вы три часа назад перерезали горло, Сейкен.
— Не в том дело. Я просто хотел предложить вам рюмку водки, майор.
Рогойский поднял голову и, посмотрев в светлеющее полосками небо, спросил:
— В самом деле? Только и всего?
— Разумеется. Хотя… хотя нравственная проблема… я не люблю таких слов, ими злоупотребляют…
— Никакой проблемы не существует, — прервал его безмятежно Рогойский. — Идет война, вот и все. — И, вновь посмотрев на небо, добавил: — День будет, наверное, хороший. Отоспитесь, а вечером — к Лизочке, она так славно поет.
