— Войной? Какой? — спросил Францишек, подтягивая исподники. Такая уж была у него привычка: лето, зима ли — в хате в одних только исподниках ходил. Да и на улице франтовством он не отличался.
— Паны бунт подняли, — повторил Яшка.
— Против кого?
— Да против России.
— Так ведь там тоже паны правят.
— Видать, другие, — буркнул Яшка и отправился спать.
Потом расцвела дивная всегда в тех местах весна. Несметные тучи всякого рода птиц вили гнезда, вечерами на юг тянулись журавли.
Банд стало еще больше, они никого уже не боялись, и укротить их было невозможно. А когда подошло лето и мужички собрались косить отаву, с востока и с севера пришла армия — сперва кавалерия, потом пушки и пехота, под конец казаки. В лесах стреляли, рассказывали и о сражениях, потом армия ушла, банды пропали, правда, кое-где еще выныривали, но уже такая мелюзга, что даже мужики их не боялись, только, чуть что, цепью в лоб, и порядок. Осенью все бы притихло, кабы казачки не озорничали.
Осенью Яшка пересчитал деньги, и вышло, что их не так уж мало. Кроме рублей были золотые перстни и ожерелья, от которых несло еще парижскими духами, и часы с двойной крышкой. А взялось все это вот откуда: неведомый старичок летом, еще задолго до жнив, притащил Яшке каких-то железин, обернутых маслеными тряпицами, и с полдюжины деревянных, тяжелых до дьявола ящиков.
Тем же вечером Яшка напоил и хорошенько накормил двух небольших, но выносливых лошадок, ночью впряг их в повозку, которую сам же снарядил, и поехал. Еще до света он был на месте, то есть на перекрестке лесных просек, возле побитых грозой сосен. Вокруг защебетали какие-то птички, а совсем близко заухал за спиной ни с того ни с сего филин, словно шло к ночи, а не к рассвету. Потом на дорогу выскочила троица монахов, один давай крестом размахивать. Из какого ордена были монахи — того Яшка так и не разглядел, да кабы и разглядел, все равно б не рассказал, но что монахи, так это точно. Потом на дороге появилось несколько человек верхами, но эти к Яшке не подъехали, остановились метрах в тридцати. Кобылки были, знать, заморенные, потому как ноги у них разъезжались. Потом выехал еще один патруль, загородил Яшке дорогу. Вскорости подошли к нему двое худющих длинноволосых парней, у одного руки все в чернилах. Спросили пароль. Яшка только плечами пожал и буркнул:
— Забирай, чего должен забрать, да поскорее. Паролем голову не морочь, чудачина, я вам не пароль сюда привез.
Мальцы разгружали повозку и, постанывая от натуги, помаленьку все сносили в лес, патрули разъехались, только монахи, как кузнечики, в заросли и обратно перескакивали, а тот, который с крестом, что-то тихонько пел.
За лето сделал Яшка шесть таких поездок. Всякий раз отправлялся в новое место и каждую последующую поездку оценивал выше предыдущей. И тут этот старикан стал чего-то изворачиваться, рублями платить не хотел, а все побрякушки да бумажки подсовывал. Францишек их осмотрел и сказал, не раздумывая:
— Ладно, пан, пусть так и будет, только, само собой, в два раза дороже.
Старик застонал, за голову схватился, куда-то ездил, привозил то часики, то брильянтики, и, когда Францишек говорил: «Ладно, хватит», Яшка запрягал и ехал в ночное. Никто из здешних ни за какие деньги не желал те железины возить, казаки рыскали уже по лесам, но Яшка никого не боялся, и казаков тоже.
Прошла зима, и весной Францишек поехал в город уладить некое дело, которое, кстати, от сына держал в тайне, но которое не давало ему покоя с недавнего времени, ибо порой, толкуя о том да о сем, задумывался, смолкал, а его низкий лоб под шапкой густых волос пересекали морщины, и тогда он напоминал лешего.
В городе, однако, к нему отнеслись без понимания, более того, вытолкали из казенного места в шею на главную улицу.
Он возвратился пьяный, взбешенный. Яшка глянул на него с презрением и буркнул: «Старый, а дурак». И Францишек изумился, почти протрезвел — впервые сын говорил с ним подобным образом.
