На другой день из дома выехал Яшка, расфуфыренный, будто на ярмарку, а может, и краше, прихватив с собой бумажник телячьей кожи, где обычно табак держал, но набил его на этот раз до отказа вовсе даже не табаком. Тоже поехал в город, но в город побольше да поглавнее. Там, не обратив внимания на грозно нахмуренного швейцара, он попросил первого же попавшегося чиновника устроить свидание с важной персоной. Чиновник буркнул что-то в ответ и, взмахнув коротенькими, испачканными чернилами ручками, собрался было упорхнуть прочь в своих голубых нарукавниках-крыльях. Так бы он, несомненно, и пропал, растворившись в темном зеве коридора, не ухвати его Яшка за полу мундира и не крикни: «Веди, куда говорят, гнида поганая!» Чиновник едва не умер со страха и провел его к какому-то совсем молодому человеку в черном сюртуке и ослепительно белой рубашке. С этим человеком Яшка разговаривал вежливо, но сухо и холодно, без доверительности. Разговор немного затянулся, молодой человек был чуть высокомерен, Яшка холоден, но все время чрезвычайно любезен, потом они отошли в сторону, и Яшка, не меняя тона, поблагодарил, а чиновник перед ним чуть ли не распластался и, если б мог, втащил Яшку на своем горбе в кабинет, а верней, в залу, где за массивным столом восседал пожелтевший и высохший старец, чиновник четвертого класса, с носом как серп. Яшка стал напротив, но старец даже не взглянул, хотя молодой человек в сюртуке раза два что-то там тявкнул. После продолжительного молчания, которым молодой человек воспользовался, чтобы оставить своего протеже один на один с важной персоной, Яшка зашаркал по паркету своими высокими сверкающими сапогами, изготовленными сапожником по фамилии Лайзбритвин, но старца этим не пронял, тот все глядел прямо перед собой, вероятно на свой нос, ибо, хотя зал был велик и нарядно отделан и там помещалось множество примечательных предметов, ничто не могло равняться с этим телесно-розового цвета носом необычайной формы. Яшка опять задвигал ногами, но старец и на этот раз не дал ему понять, что его заметил. Тогда Яшка набрал в легкие побольше воздуха, откинул голову набок, и в этом его жесте были самоутверждение и достоинство. Он коротко и громко сообщил о цели своего визита, затем приблизился к столу, оперся о него худыми руками, буйно поросшими черным волосом, и сказал, не меняя тона, но понизив голос, нечто такое, что было принято к сведению, а может, встречено с пониманием и одобрением, потому что старец вскочил, распрямившись подобно пружине, и тут можно было убедиться, что вопреки видимости он весьма мал ростом. Встав на цыпочки и вытянув свою покрытую сеткой морщин шею, он ответил, что попытается выяснить, чем можно помочь, и кивнул головой в знак того, что разговор окончен, и Яшка вышел из казенного места довольный и отправился в некое заведение на задах рыночной площади, и в Лыну его привезли лишь на четвертый день — мертвецки пьяного, но исполненного надежды.
Через некоторое время основное поместье — собственность Деймонтовичей, — пожалованное им польским королем Владиславом IV за заслуги перед престолом, сменило своих хозяев. Францишек и Яшка перебрались в запущенный панский двор семнадцатого века с остатками оборонного рва и частокола, а братья Деймонтовичи, молодые, еще неженатые мужчины, отправились, как можно предположить — вопреки своей воле, по этапу на восток за многие тысячи километров, отец же их, Северин, прихватив с собой лишь кое-что из мебели, документы и семь собак, уехал в Седльцы, где получил, кажется, какую-то должность.
Имение было неухоженное, обремененное долгами, но Рогойские не унывали. Отец, ставший его владельцем, взялся за дела хоть и круто, но с осмотрительностью. Все показное его не интересовало, поэтому он не держал ни борзых на зайца, ни фокстерьеров на кабана, ни легавых на птицу, не было ни пристяжных, ни цуговых, ни верховых лошадей. Не было камердинера, не числилось также егерей, форейторов, горничных. Он не нанимал управляющего, а половину приказчиков рассчитал и разогнал табуны дворовых девок и буфетной челяди. Однажды они вышли вместе с Яшкой в поля, и отец, взяв горсть земли с распаханного пара и держа ее в вытянутой руке, сказал:
— Землица, правда, так себе, а все же земля. А там, — и он указал за спину, — луга, не ахти какие, почвы кислые, а все же луга. А вон там, — и он указал на север и на восток, за горизонт, — там лес, на болотах, конечно, худосочный, корявый, а все же растет, а тут, возле усадьбы, пруды, заросшие тростником да камышом, заиленные, что ни говори, но пруды. И все это, — Францишек сделал широкий жест, — должно родить и давать доход, потому как, Яшка, оно существует и потому как наше.
