И в самом деле, похожая на локомотив кобыла преодолевала верблюжьим скоком рыночную площадь, а прицепленная сзади линейка катилась словно по рельсам. Анджей Рогойский сидел как бы верхом на линейке, наделяя всех без разбору слева и справа ударами длинного, как аркан, бича, доставшегося ему в наследство от папаши. Те, кто специализировался на мелкой торговле — предположим, две головки чеснока, капуста и петух, — оказывались в выигрышном положении, удирая с товаром куда попало. Зато те, кому как раз в этот день вздумалось продемонстрировать своих откормленных поросят, оказывались перед лицом сложной проблемы, точно так же как владельцы постоянной экспозиции, называемой лотком, с выложенными на прилавок сушеными грушами или всякого рода ягодами, черными и красными, или квашеной капустой. Это, разумеется, было ничто в сравнении с торговцами пухом и прочим летучим товаром. Анджей вел свою колесницу бестрепетной рукой, не ведая пощады. Он въезжал в самое скопление публики, и окованные дышла рушили горы картофеля, капусты, переворачивали мешки с зерном, после чего продукт втаптывался в грязь конскими копытами и окончательно крушился обручами четырех широко поставленных колес. Сопровождалось это какофонией звериной музыки: трепетом крыльев и воплями связанной птицы, визгом свиней и высокими нотами телячьих рыданий. Удачными ярмарками считались те, где проезд безжалостной упряжки происходил всего раз. Бывало, Анджей, отъехав метров на сорок, разворачивался, разгонялся и вновь вклинивался в толпу. Так или иначе, но место, называемое иными базаром, другими ярмаркой, а чиновными людьми рыночной площадью, казалось, было опустошено тайфуном. Квашеная капуста, огурцы соленые и малосольные, капуста простая и салатная, рыжики и опята — все это устилало ровным слоем площадь вперемешку с пухом и запасами старьевщиков. Здесь прикрывала лужу поношенная тужурка, там поблескивали сапожным кремом хорошо разношенные штиблеты, где-то развевался, наподобие флага, на перевернутом прилавке еврейский лапсердак, дальше валялся ярко-рыжий парик, какие так ценят жены раввинов. Потрясала своей белизной перееханная курица, прощался с жизнью, подергивая коротенькими ножками, розовый поросенок с перебитым хребтом — лишь трепетало на ветру подвернутое ухо. Уж кто-кто, а зверюшка долго мается, пока не испустит последнего вздоха. Обычно через полчаса на рыночную площадь являлся городовой с писарем.
Если разгон ярмарки можно было приравнять к неистовству своеволия, но всего лишь своеволия, тогда то, что вытворял молодой Рогойский в корчмах, имело иной, нравственный, да, можно сказать, и правовой оттенок, если не учитывать, что слово «правовой» в применении к месту и времени приобретало комический характер. Рогойский любил провоцировать господ, мужиков, Господа Бога, судьбу и случай. Это было не увлечение, не страсть, которую он не в силах был превозмочь. Просто он это очень любил. Спровоцировать мужика, то есть добиться от него какой бы то ни было реакции, — дело трудное, в иных случаях — невозможное. Но если Анджею сопутствовал успех, то это говорит как о его незаурядной изобретательности, так и об увлеченности предметом. Анджей после ряда неудачных попыток пришел к выводу, что достичь чего-либо удастся, лишь сведя воедино два фактора: первый — бедность окрестных крестьян и оттого слабая и растянутая во времени возможность реализации их желаний, которые Бог знает где и когда зарождались, и второй — невероятное упорство в их осуществлении. На практике это выглядело следующим образом: зимой под вечер, в воскресенье, Анджей приезжал на санях в корчму в Хыщах, которую содержал Симон Подкаминер, и входил внутрь, внося с собой запах снега и долгого пребывания на морозе. Факт этот присутствующие в общем и целом замечали и неприметно его комментировали. Если здесь приходится пользоваться выражением «в общем и целом», то лишь для того, чтоб во имя объективности не позабыть также и тех, кто был уже не в состоянии что-либо комментировать, а находились в корчме, несомненно, и такие. Клиентов, однако, хватало, поскольку все происходило зимой, да еще в праздничный день.
