Молодой Рогойский вернулся в Ренг. Два месяца он таскался с охотничьим ружьем по округе, иногда кое-что читал, беседовал с женой, играл с детьми. Много спал, много ел, дела поместья его нисколько не интересовали, и он невероятно скучал. Потом уехал в Варшаву, проторчал там месяц, вернулся тощий, печальный и раздражительный. Снова разгуливал по огромным комнатам своей красивой усадьбы, снова беседовал с женой и играл с детьми. Поднимался в одиннадцать, в полдень съедал первый завтрак, потом до самого вечера не знал, куда себя деть.
И потому попытку сломать лед и нарушить всеобщий остракизм, в котором пребывало третье уже поколение его семьи, предпринятую соседями, правда, весьма осторожную, он воспринял с удовлетворением. Дело было не в желании наладить связи с обществом, это его не волновало, все заключалось в надежде хоть как-то нарушить однообразную череду дней, тянувшуюся с момента его отставки. Он обрадовался возможности перемены. Восприняла это с нескрываемой радостью и Катажина, которая вообще тяжело переносила одиночество, а уж здесь, в затерянном среди лесов поместье, страдала особенно сильно, хоть и пыталась восполнить недостаток общения исполнением материнских обязанностей и домашними хлопотами, что с каждым днем давалось ей все труднее и труднее.
Первые признаки преодоления взаимной неприязни, предубеждений, сложившихся между окрестной шляхтой и Рогойскими в течение десятков лет, были обнадеживающими.
Как-то поздней осенью в Пинске, на одной из трех улиц города, Анджею поклонился пан Дембогурский, дальний и не слишком состоятельный сосед, причисляемый, однако, благодаря родне своей жены к сливкам здешнего общества. Анджей кивнул ему небрежно в ответ: в том случае, если поклон Дембогурского был результатом ошибки или рассеянности, реакция Анджея в глазах возможных наблюдателей не давала оснований для нежелательных выводов.
Однажды вечером за ужином у Францишека в Хортыне Катажина сообщила свекру и мужу, что в последнее воскресенье к ней подошел после мессы пан Дрешер, представился и сказал, что дети у них в одном и том же возрасте и он полагает, им стоит познакомиться друг с другом.
— Пусть здесь, — заявил он, по словам Катажины, — в этой унылой и печальной округе, хоть дети живут в дружбе.
Францишек этим весьма заинтересовался и стал расспрашивать Катажину: как был одет Дрешер? Подал ли он ей руку? Не пахло ли от него водкой? Долго ли продолжался разговор? Не было ли в его тоне покровительственных или презрительных ноток? Кто из окружающих был тому свидетель?
Обстоятельные и дельные ответы Катажины удовлетворили старика, он пришел в хорошее настроение, в связи с чем припомнил несколько забавных историй, что случалось довольно редко, — рассказал о том, как они с Яшкой в Лукове надули купца на пятьсот рублей, а когда тот явился к ним с претензиями, то заключили еще одну сделку, якобы чтобы восполнить потери, и опять нажгли его на целую тысячу. Катажина, слушая старика, сначала смеялась, а потом приумолкла и с изумлением поглядывала на мужа, а тот принялся с необыкновенным старанием чистить свою миниатюрную трубку, чего прежде никогда за столом не делал. Провожая Анджея с женой к экипажу и прощаясь, Францишек сказал:
— Рано или поздно так должно было случиться. Что там ни говори, а самые богатые и самые сильные тут мы, так что можно особенно не волноваться. Ну а то, что пошло не от нас, — так слава Богу!
