Хельга вложила камень в ее ладонь и заставила сжать пальцы.
– Любое подспорье будет нелишним. Держи его при себе… И не бойся, все не так плохо. Молчи обо мне, а я буду молчать о тебе. И тогда, может быть, мы это переживем.
– Но вас могут и осудить. – У Маевы дрожал голос. Она еще крепче сжала камень в руке.
– Если боги добры, меня посадят в тюрьму. – Хельга похлопала себя по бедрам. – Не так уж и плохо для старухи вроде меня.
Маева судорожно сглотнула:
– А если они не добры?
Старуха хрипло хохотнула:
– Если они
Маева улыбнулась сквозь слезы. В замке звякнул ключ, и Олаф распахнул дверь.
– Время вышло,
Хельга склонила голову набок, не уверенная, к кому именно из них двоих он сейчас обратился.
– На твоем месте я бы поостерегся прикасаться к этой карге, – сказал Олаф Маеве с глумливой ухмылкой. – Ты же носишь ребенка, а она изведет его прямо в утробе, не успеешь и глазом моргнуть.
Маева удивленно моргнула. Потом схватилась за бок, пряча камень в кулаке; с видимым усилием поднялась на ноги, расправила длинные юбки. Обхватила руками живот сверху и снизу, чтобы его выпирающая округлость стала заметнее.
– Я буду молиться за вас, Хельга. – Маева пристально посмотрела старухе в глаза.
Хельга встретила ее взгляд.
– Храни тебя Господь, девочка. И твоего будущего малыша.
Между женщинами проскочила искра понимания, невидимая для надзирателя.
Маева Альдестад высоко вскинула подбородок и вышла из камеры. Даже не оглянувшись.
Олаф хмуро уставился на старую повитуху:
– Ну хоть одна от тебя улизнула. Вот тебе огорчение.
Хельга усмехнулась. Парень сам ей подсказал, как спасти Маеву.
–
Она слышала об аресте старой повитухи. По рынку ходили слухи, что у жены Питера родился ребенок.
День, когда она превратилась в алое море.
Ее юбки, матрас, дощатый пол – все было залито кровью.
Повитуха старалась скрывать тревогу. Но ее не обманули попытки старухи ее успокоить – пустыми словами и ромашковым чаем.
– Все будет хорошо, теперь ложись. Выпей чай – сразу всю чашку. Вот хорошо, умница девочка.
Она залпом выпила чай, и ее тут же скрутило очередной схваткой. Она свернулась в тугой комок, но Хельга приподняла ее ноги, чтобы подложить под нее еще одно полотенце, словно оно могло остановить поток жизни, истекавший из ее чрева. Она почувствовала, как из нее вышел еще один сгусток крови, а потом ощутила давление детской головки.
Она рыдала и умоляла богов:
– Слишком рано, ему еще рано. Остановите его, остановите.
– Пути назад уже нет, девочка. Он – или она – уже идет, невзирая на сроки. А теперь тужься.
И тут грянула жуткая боль, на нее навалилась огромная тяжесть, неодолимое притяжение земли захватило все ее тело, принуждая извергнуть ребенка на несколько месяцев раньше срока. На волне последней схватки она погрузилась в океан боли, открывшись ей целиком. Она видела в трансе, как любимый пытался доплыть до нее, борясь с изменчивыми течениями. Но что-то тянуло его на дно. Она дышала всей грудью, пытаясь на расстоянии вдохнуть в его легкие собственный воздух. Она смутно осознавала, где находится ее тело: в крошечном домике повитухи, на старухиной кровати. Она пришла посреди ночи, ее юбки промокли от крови еще на подходе к горной тропе. Но она не могла обратиться за помощью к кому-то еще. В этой деревне ей больше не к кому было идти. Ее ребенок – тайна для всех, даже для его отца.
Ее разум как будто замкнулся, в голове вихрем носились проклятия, сплетаясь с наложенным ею заклятием – по бесконечному кругу. В ту страшную ночь она слышала грохот волн, вой ветра, пытавшегося погубить отца ее ребенка. Хельга бормотала свои собственные молитвы – Фрейе, Деве Марии, – держала над ее животом кусочек горного хрусталя на красной нитке. Камень качался туда-сюда. Она почувствовала, как ее разрывает пополам. Последний рывок – и мучительное облегчение, повлекшее за собой еще худшую боль.
Она сразу все поняла. Хельге даже было не нужно ничего говорить.
Имя расцвело у нее на губах еще прежде, чем она посмотрела на малыша и увидела, что это мальчик.
Она прижала к груди мертвое тельце, шепча его имя, как заклинание. Как проклятие.
