Папа выходит из спальни со свечой в руке, дрожащие тени пляшут по стенам, бегут впереди. Я выхожу в коридор, иду к лестнице, на мгновение забыв о воде, вытекающей из меня. Папа возится в кухне: берет чашку с чаем, горячий камень, завернутый в полотенце. На цыпочках я возвращаюсь к себе, ложусь в постель, забираюсь под одеяло. Наблюдаю, как папа проходит мимо моей двери. Он роняет камень на пол, чертыхается. Мама спрашивает, что случилось. Не ушибся ли он. Папа не отвечает, заходит в спальню и закрывает дверь.
И тут я слышу шепот в темноте:
– Разве я не заслуживаю ответов, Мае? О чем, бога ради, ты думала?
– Не сейчас, Питер. Уже очень поздно. Я не готова к допросу.
– К допросу? Муж не заслуживает того, чтобы знать, чем занимается жена у него за спиной? Я тебе говорил – и не раз, – не подходи даже близко к воде. И ты взяла с собой Лейду! Что ты сделала с нашей девочкой?
– Я тебя умоляю. Ничего я не делала. Вода течет из нее всю неделю. Ты просто не замечал.
– Ты водила ее к водопаду? Ты не подумала, что ей может стать только хуже?
– Ей надо учиться плавать. Я просто пыталась ее научить.
– И я должен тебе поверить?
– Питер, не надо. Пожалуйста. Ты разбудишь Лейду.
– Просто скажи. Оно того стоило?
– Не понимаю, о чем ты.
– Ты все понимаешь. Что ты наговорила доктору Якобсену? – Мама не отвечает. – Он мне все рассказал. Я просто диву даюсь, как ты могла до такого додуматься, что на тебя вдруг нашло, что ты говоришь чужим людям такие вещи, хотя ты, черт возьми, знаешь, что я пытаюсь тебя защитить. Защитить нашу дочь. А теперь, когда к нам пришел доктор, я даже не знаю, что будет дальше.
– Он пришел по твоему настоянию! Я не просила, чтобы ты звал врача.
– Да, ты не просила… Но твое состояние не оставило мне выбора.
– Мое состояние? Какое мое состояние? Я
– Я имел в виду переохлаждение, но истеричность – хороший диагноз… Якобсен считает, что тебе надо лечь в клинику на обследование.
– А что думаешь ты, муж?
– Я не знаю, что думать… Не знаю, что мне с тобой делать, Маева.
– Я прошу лишь об одном. Если ты меня любишь…
– Ты сама знаешь, как сильно я тебя люблю. Я полюбил тебя с первого взгляда. И в тот день, когда мы поженились, я сказал, что буду любить тебя до конца наших дней…
– Конец уже наступил, Питер. Ты должен поверить мне, или…
– Или что? Ты исчезнешь? Зачахнешь и умрешь? Это все детские сказки.
– В этих сказках больше правды, чем в тех историях об Иисусе, которыми ты забиваешь голову нашей дочери.
– Но Иисус настоящий. Он дает ей надежду…
Мама смеется:
– Надежду? Надежду на что?
– На принятие. На любовь. На то, что в глазах Господа Бога она точно такая же, как все остальные.
– Чушь. Лейда не такая, как все, и в этой деревне ее никогда не примут. Может быть, тебе удобнее этого не замечать, но твоя жена и ребенок – совсем не обычные люди.
– Господи, женщина, а то я не знаю!
– Тогда почему ты не видишь, что происходит прямо перед твоими глазами? Это очень сильная магия. С такими вещами не шутят. Она реальная, даже реальнее, чем ты себе представляешь. Ты взял в жены живое свидетельство древних традиций, муж мой. Может быть, я потеряла себя – ради тебя, ради того, чтобы стать твоей женой, – но я не забыла, что ты украл. Господи, Питер, как ты мог забыть, кто я такая?
– Я ничего не забыл. Ты уже не понимаешь, что реально, что нет. Есть только «здесь» и «сейчас». Ты, я, Лейда. Мы состаримся вместе и умрем в этом доме, довольные прожитой жизнью…
– Бога ради, Питер! Ты разве не видишь? Я высыхаю. Я как гниющее яблоко…
– Ты просто устала, ты слишком тревожишься по пустякам.
Простое, короткое слово, как удар грома. Я с головой забираюсь под одеяло.
– Все происходит на самом деле. Ради Лейды, пожалуйста.
– Лучше молчи. Не надо втягивать сюда еще и нашу дочь.
– Она истекает водой, как намокшая губка! Разве ты не понимаешь, как все это связано? Господи, Питер, если ты меня любишь… если ты любишь нашу дочь… ты поступишь по совести и вернешь мне мою вещь.
– Не могу.
– Это значит – не хочешь? Если ты мне ее не вернешь, ты потеряешь нас обеих.
– Это угроза?
– Ты сам говоришь, что Якобсен хочет забрать ее в клинику. Хочет забрать нас обеих. Ты тоже этого хочешь? Чтобы нас заперли, как зверей в клетке? По-твоему, это лучше, чем…
– Чем если ты меня бросишь? – Папин голос срывается. – Почему ты не можешь признаться? Ты хотела уйти с того самого дня, когда я тебя спас. Думаешь, я не знал? Бога ради! Все эти годы, даже когда ты казалась довольной, я знал, что ты хочешь уйти. Думаешь, я не заметил, какой ты стала рассеянной и отрешенной? Что ты уже наполовину ушла? Что ты тоскуешь по своей прежней жизни?
– За эти годы между нами возникла любовь. Ты должен знать, должен чувствовать.
– Да, Мае, я знаю.
