От ухажёров отбоя не было, и так надоели они девке, что та наловчилась по-кержацки просто дубасить тех, кто приставал нешутейным образом, благо силушкой Бог не обидел.
Качуг расположился на бойком месте на обоих берегах просторной и величавой реки Лены, может, и влияла её могучесть на диковатую Тоньку. Однажды девка повергла в грязь троих пьяных приискателей, хотевших, по разгульности своей, утащить её в лодку и увезти.
В общем, характер у Антошки, так её стали звать с той поры, даже дома, был неуправляемым. Любила до самозабвения лошадей, загоняла в скачках их до мыла на боках, ловила с братанами рыбу, на спор переплывала Лену, косила сено почище мужика, терпеть не могла девок.
И первой записалась в неведомый никому комсомол.
Уполномоченный, прибывший из Иркутска для организации ячейки в Качуге, собрал молодёжь и произнёс зажигательную речь, погрозив кулаком какой-то Контре (девке, должно быть).
Тонька презирала бабьи проказы — пожалела мосластого и худющего паренька и подумала: «Видать, спокинула его та самая Контра-изменчица, дак от горя не может угомониться».
Когда Антошка смело подошла к столу, крытому кумачом, и решительно потребовала записать в этот самый комсомол, приезжий неожиданно обмяк от её вида и вовсе забыл слова. Лупал глазами и что-то мямлил, как паралитик.
— Царица небесная! И этот такой же, как все, — невпопад вырвалось у Тоньки, и она ещё раз повторила свою фамилию.
Ребята загоготали, ревниво оглядывая свою наипервейшую красавицу и бунтарку. Комсомолист быстро оправился от смущения, поблагодарил товарища Гусевскую за проявленную инициативу «в вопросе союзной и общественной работы и отрыв от старого мира».
За Антошкой потянулись к столу записываться все её тайные воздыхатели, ещё не ведая, какая им будет трёпка дома на почве религиозных разногласий с отцами и дедами.
Но дело было сделано, и уполномоченный пошёл провожать вновь избранного секретаря ячейки Антонину, да более близкому их знакомству помешали её полное политическое и культурное невежество.
Когда он, весь подрагивая от волнения, стал ей читать стихи про любовь, говорить возвышенно и умно, представляя, какой эффект это произведёт на деревенскую девушку, а потом осмелился её обнять, то Антошка по дурной привычке саданула кулачком промеж глаз кавалера и помела юбкой к своим воротам.
Обернулась — и в испуге прошептала: «Дак он, сердешный, лежит пластом и ногой не дрыгнет!»
Кинулась к нему бегом. Упала на коленки и давай сердце слушать, а этот вражина — хвать за шею, да и поцеловал накрепко в губы.
— Ребятам своим в Иркутске расскажу, со смеху помрут, ну и девка! Красного бойца с ног смахнула, — встал, смеясь и отряхивая пыль.
Тонька, возмущённая обманом, дёрнула рукой, но поцелуй отнял всю волюшку и силу, аж вскружилась голова. Умрачение накатило, воедино сплелись и стыд, и радость какая-то неведомая. Она вдруг ощутила материнскую заботливость к этому едва знакомому парню. Уже примиряюще и гордо заявила:
— Одурачил, басурман, надо было ещё тебя стебануть за такое, да жалко, ить убить сдуру могла.
— Я крепкий. Дмитрии все крепкие. Колчак бил не добил, а от девки смерть не приму. Дай я тебя ещё поцелую, прям не могу, как охота!
— Но-но, не больно-то, — посуровела Антонина, — и откуда ты взялся такой баский, наш бы местный век не решился. Топай на фатеру, я тебе не маруха какая-нибудь, а секретарь теперича. Никак нельзя мне баловством заниматься, чё люди скажут.
— Тю-ю, дурёха, это — жизнь, супротив её не попрёшь при любом звании, поцелуи вне классовой борьбы стоят. Ты глянь! Ктой-то из ворот твоих выглянул…
Тоня обернулась, и в тот же миг малахольный парень впился в её губы, да так и пристыл к ним. Когда она опамятовалась, отпихнула и сама не своя поплыла над землёй, то ощутила, как что-то сладко подрагивает внутри.
— Уйди от греха, — сонно выдохнула она и опрометью кинулась к тёмным воротам.
Только дома хватилась, что позабыла спросить об энтой самой Контре-изменчице, и нешутейная ревность полыхнула в груди. Дня два никуда не выходила, кобель изошёлся ночами до хрипа, отгоняя от ворот позднего гостя.
А когда Митрий уехал, чуть не заголосила по нём. Так и не могла затушить огня, зажжённого им, так и не сумела забыть непутёвого, неугомонного и худосочного парня в старенькой красноармейской шинельке и кожаной кепке. А через полгода пришло ей письмо из Якутска.
Писал ей Митрий, что гоняет банды по Якутии в составе летучего отряда, шлёт пламенный комсомольский привет и желает немедленно на ней жениться, потому, как любит её крепко. «Ишь ты-ы…» — недоверчиво прошептала Тоня.
Митрий также сообщал, что сейчас командует взводом, что теряет друзей, гибнут они в боях… Как только вернётся из похода, то женится на Тоне и заживут они семьёй. «Ишь ты-ы!» — уже громко проговорила она и вдруг ощутила, как огнём вспыхнули щёки. И дунула из дому бегом к реке.
